— У вас, выходит, нет какой-то единой шкалы? — уточнил Страшила, выслушав мою краткую лекцию.
— Нет, это ж не математика, где всё чётко. В социально-политических науках у нас сплошной постмодерн. Почти всё до тебя уже придумано, нового не изобретёшь, и что из готового больше нравится и что тебе ближе, то и выбираешь. А вообще-то нормальный человек прекрасно обходится без этих перечисленных мною шкал. Он может причислять себя к республиканцам или коммунистам, но он же не выбирает строго какой-то один комплект потребностей и не говорит: «Будем жить только по нему», а интуитивно поступает, как ему ближе. Он исходит из собственного жизненного опыта, возможно, противоречивого, и взгляды его сложнее, чем любая программа.
Тут в дверь постучали; Страшила накинул куртку и пошёл открывать.
— Ты Дину не обижаешь? — в лоб спросил Цифра с порога.
— Обижаю, — сухо подтвердил мой боец. — Если ты по поводу денег, мне они не нужны. И ей тоже.
Вообще-то мне ещё как нужны были деньги, хотя бы в качестве финансовой подушки безопасности, но я неохотно рассудила, что раз не могу двигаться, то доброе расположение духа Страшилы мне дороже.
Цифра сел на матрац и посмотрел на меня.
— Дина, всё в порядке?
— Оставь меч в покое, мы сами разберёмся, — отрезал Страшила. — Всё нормально. Я её не съел. Она мне рассказывает историю их федерации.
— У них федерация? — оживился Цифра. — Серьёзно? Дайте я тоже послушаю. Дина, ты не против?
— Да я-то не против, — отозвалась я. — Просто от эпохи, о которой я веду речь, до федерации ещё много столетий. К тому же конкретно сейчас мы говорим о религии.
— У них, оказывается, тоже Великая священная в основе, а Дина это критикует, — ехидно наябедничал Страшила.
— Та-ак, — протянул Цифра. — Вы осторожнее. Это не очень хороший выбор темы.
— Мы же не в лабиринте это обсуждаем во всеуслышание, — заметил Страшила. — Всё нормально.
— Так… — Цифра хмуро поморщился и откинулся назад. — Дина, я допускаю, что в твоём мире такие темы не находятся под запретом. Но подумай вот о чём. Мне бы, может, тоже хотелось, чтобы Страшила лучше понимал, что происходит в нашей дорогой республике. Но ты осознаёшь, что если он всё поймёт, то это может его толкнуть на необдуманное решение? Ему всего семнадцать, он только, можно сказать, учится жить…
— Вот я его и учу жизни.
— Ты и себя, и его погубишь, — угрюмо сказал Цифра. — Ну не сможет он трезво оценить то, что ты объясняешь. Кинется в крайность — и что тогда?
Меня возмутило, что Цифра говорил о моём бойце так, как будто его не было в комнате. И его несколько менторский тон мне тоже не понравился. Я сфокусировала взгляд на лице Страшилы: его, по-моему, беседа забавляла.
— Никто ни в какую крайность не кинется, — сухо возразила я. — Во-первых, я рассказываю в отвлечённом смысле, а во-вторых, у нас слишком ощутимая разница менталитетов. Я вон выяснила, что вы, оказывается, отмечаете свои дни рождения выжиганием палочек на коже и считаете это абсолютной нормой. Так что странно было бы ждать, что вы вдруг осознаете, какой трэш здесь вообще-то творится.
— Но а как по-другому? — беспомощно спросил Цифра. — Как ты поймёшь, кто перед тобой, если у него на руке нет номера? — Я почувствовала себя круглой дурой, потому что у меня не хватало слов, чтобы объяснить ему, как именно это сделать. — Это здесь мы сличаем отпечатки; а если вне монастыря, то ведь могут и солгать, представиться кем-то иным… особенно если вменяют какое-то преступление. Такое случалось, и наши так делали, хоть это и бесчестно. Хорошо, если воин, на которого свалили вину, уже погиб, и его номер ещё никому не достался; а если нет?