Мне мигом представилась милая картинка, на которой несчастного дежурного настраивали, как струну, натянутую на колок, как это делают в демотиваторах вроде «Прямая линия с Иваном Грозным». Или вообще как у Босха в его «Музыкальном аду»!
Скорее всего, я использовала глагол «приструнить», потому что косые нити дождя в окне действительно напоминали струны, и казалось, что если ударить по натянутой водяной нити камертоном, то она запоёт. А ступеньки лестницы, которая вела в лабиринт, были как клавиши пианино, и если бы по ним пробежаться, то где-то наверху, мелодично и приглушённо, непременно должно было отозваться что-то, похожее на удар молоточка пианино по струне при взятой средней педали. Я, правда, не очень понимала, как можно было сделать из таких сентиментальных мыслей вышеупомянутый атас с «прямой линией», но человеческое мышление — штука удивительная и необъяснимая.
Не исключено, кстати, что у Страшилы в каком-то смысле тоже сработало ассоциативное мышление: не просто ж так он решил проверить почву в кадках. Несправедливость: в лабиринте растениям комфортно, а в коридорах монастыря — нет, хотя именно там их как раз должны холить и лелеять.
— Рассказывай мне о вашей истории, ты обещала.
Ба! можно подумать, я собиралась отнекиваться. Да я рада была до смерти, что меня хоть кто-то слушает! Но хорошенького понемножку. Что это со Страшилой, он сам-то не понимает, что ли, что ему пора идти в столовую? Может, у них тут в ходу дни поста по желанию, с их-то менталитетом и представлением о том, что дисциплинирует? Но вряд ли Страшила склонен к особо ярому умерщвлению плоти постом: помнится, когда он отправился за мной, то в нарушение всех правил лакомился, как выразился Цифра, жареной рыбкой…
— Я от своих обещаний не отказываюсь, но сначала иди на завтрак, — безапелляционно заявила я. — Ты как-то халатно относишься к своему рациону и графику поглощения пищи. Это вредно для желудка. И из чего у тебя будет строиться мышечная ткань? К тому же голодный организм вполне может брать нужную ему энергию именно из неё, а не из жировых запасов, особенно если их не так много.
— Кстати, да, — с уважением посмотрел на меня Страшила. — А ты откуда знаешь?
— Я в школе училась. Организму нужны аминокислоты, а если ты не будешь есть, откуда он их возьмёт? А если у тебя ещё и маленькая жировая прослойка, организм может брать энергию не из жира, а из белка, то есть опять-таки из мышц. Так что давай не точи лясы, а иди ешь.
В воцарившейся тишине пустой комнаты дождь за окном шуршал особенно тоскливо. Обычно я соглашалась со Смертью Терри Пратчетта, которому было непонятно, как люди ухитрились придумать скуку в нашем удивительном изменчивом мире, полном чудес; но его, в конце концов, не запирали в неподвижном куске металла. Господи, как же парализованные живут вот так годами?
В одиночестве, даром что я сама спровадила Страшилу на завтрак, было особенно тошно. И я не понимала, как мне технически справляться с этим: вообще-то депрессию лечат физической активностью, лекарствами или, в крайнем случае, шоколадом, по заветам борьбы с дементорами, а как лечиться мне? Человеку, бывает, не хватает эндорфинов, но какой, извините за выражение, серотонин в мече? Хотя сначала надо ответить на вопрос, как я вообще думаю, причём даже не будем трогать мечи: вот где находится сознание в человеке? На основе нейробиологического базиса не ответишь… Вечная психофизическая задачка, шопенгауэровская загвоздка Вселенной… А мне, скажем, сейчас и полное отсутствие мозга не мешает мыслить: я своим существованием опровергаю концепцию элиминативного материализма.
Хотя с тем же успехом я просто могу фантазировать, находясь в доме для душевнобольных и воплощая в жизнь весёлую концепцию «как управлять миром незаметно для санитаров». Тут я зацепилась за слово «душевнобольной» и немного помудрствовала над его этимологией и смысловым оттенком, передающимся лингвистикой.
Мои бесплодные и бесполезные мудрствования о болезнях души, которая, как безосновательно полагают некоторые, весит двадцать пять граммов, прервал своим приходом Страшила.
— Итак, Дина, я тебя слушаю, — объявил он, плотнее укутываясь в свою меховуху.
— А о чём мы говорили?
— О самом начале.