— Да, потому что не знаю, — ответила я, не смутившись. — Как можно говорить, не зная? Думаю, что позвали. Судя по документам, которые я видела, позвали, притом именно варягов. Этих… фризов. Но это не значит, что государственность возникла только с их приходом. А-а! Вспомнила! Про греческий огонь я тебе хотела сказать! Слушай, может ваши смеси по составу сходны с теми?
— На этот вопрос я тебе не могу ответить, — улыбнулся Страшила с ласковой едкостью, — ибо как можно говорить, не зная?
— Бить оппонента его же словами — высший класс, — одобрила я. — Вот в тысяча девятьсот девяносто девятом году натовцы, то бишь Северо-Атлантический альянс, осуществили вторжение в Югославию, назвав это гуманитарной интервенцией и операцией по принуждению к миру. Классная формулировка, правда? И нам препод в институте указывал, что тогда мы не только осудили вторжение (и это было правильно), но и знатно протащили в грязи сам термин. А потом в августе восьмого года — представляешь, да? — произошёл конфликт между Грузией и Южной Осетией. Южная Осетия — это частично признанное государство, которое граничит с Россией и с Грузией. Так вот в ответ на артиллерийский обстрел столицы Южной Осетии Цхинвала мы ввели на осетинскую территорию войска и назвали это — угадай, чем?
— Гуманитарной интервенцией и операцией по принуждению к миру.
— Абсолютно верно! И нас тут же ткнули в наши собственные высказывания, где мы критиковали этот термин. Эту историю нам рассказывал препод, не знаю, насколько она соответствует действительности, но думаю, что правда. Я хотела её верифицировать, просто времени как-то не было. Могу ещё сказать, что под шумок мы выбили грузинские войска с территории соседней, тоже частично признанной, Абхазии, из Кодорского ущелья. Имели ли они право там находиться — как посмотреть. Чтоб ты понимал, Грузия считает Южную Осетию и Абхазию своими территориями, а они себя называют независимыми государствами. И сам конфликт: это мы его называем грузино-осетинским, а в Грузии его называют грузино-российской войной. И кто прав? Если территория независимая, то грузинские войска не должны были там дислоцироваться. Если грузинская — сам понимаешь. Официальная позиция моего государства — что обе республики имеют право на независимость.
— А твоя позиция? — спросил Страшила, пристально глядя на меня.
— Надеешься выбить из меня признание, что я не согласна с курсом, который проводит моя страна? — звякнула я со смехом. — Ох, боец… Я за самоопределение народов. Не надо это путать с ирредентизмом: я за мирное сосуществование, а не за то, чтобы каждый жил в отдельности. Но само слово «самоопределение» с учётом современных тенденций часто воспринимается как непременно подразумевающее дробление стран. А ещё я против политики двойных стандартов. Когда, например, референдум в одной стране считается легитимным, а в другой — нет. Что я сейчас сказала — понятно, или пояснить? Референдум: граждане, к примеру, голосуют за то, быть их городу в составе республики либо отделиться. Или принять, скажем, вместо основной концепции антитеистическую.
— Даже так? — удивился Страшила. — И что, гражданам, — он издевательски выделил это слово, — ничего не бывает от республики, если они выбирают антитеизм? Мы бы туда послали сколько-то воинов-монахов, обычно этого хватает.
— Боец, да ты ведь сам мне говорил, что у вас свобода совести, всякий вправе верить или не верить. Уж это-то — неотъемлемое право человека в любом государстве…
— Да при чём тут это всё: вера, свобода совести? Антитеисты — те, кто хочет, чтобы бога не было, кто борется против его власти и самого его существования.
— Это тебе антитеисты сказали, что они против власти, а не против абстрактной веры в неверифицируемое? — уточнила я после паузы.
— Это общеизвестно, — парировал Страшила.
— Знаешь, друже, я тебе авторитетно заявляю, что общеизвестное может быть информационным вбросом. То бишь дезинформацией. Всегда надо выслушать другую сторону.
— Ну, если хочешь знать, несколько лет назад у нас сжигали антитеиста: так он даже не отрицал, что ненавидел бога и боролся против него, — сказал Страшила хмуро. — Пока мог, богохульствовал.
— Часто ты ходишь смотреть на сожжения? — осведомилась я. — Что-то мне подсказывает, что у них есть основания ненавидеть бога. Взять хотя бы вашу практику сжигать людей…