— Просто не говори об этом, — попросил Страшила негромко. — Зачем обсуждать то, что нельзя изменить?
В его голосе послышалось что-то такое, что заставило меня замолчать. «Вот ты же, кажется, и сам всё прекрасно понимаешь, — подумала я недовольно. — В чём же дело? Если ты осознаёшь, что ваша практика неправильна, что ж тогда выступаешь против людей, которые открыто противостоят сложившемуся порядку? Послали бы они туда, блин, сколько-то воинов-монахов…»
Вот и как остановить этот ньютонов маятник насилия? Сатьяграхой, что ли? Конечно, «ненависть к подлости тоже искажает черты, гнев против несправедливости тоже вызывает хрипоту». И всё равно: у индусов вот получилось, потому что они имели дело с просвещёнными англичанами; а как насчёт каких-нибудь езидов, которых режут игиловцы и чьими девушками торгуют напропалую? С другой стороны, местные воины-монахи кажутся намного более вменяемыми, чем игиловцы…
Я объявила Страшиле, что изменить можно всё, и вкратце изложила суть сатьяграхи.
— Это политика ненасилия, неотвечания насилием на насилие, — объяснила я. — Очень близка к концепциям, изложенным в Нагорной проповеди. Ну, принцип непротивления злу. Не в том смысле, что заяц не применяет насилия против волка, а в том, что один человек проявляет свою силу, будучи сознательно готовым подставить левую щёку, когда другой человек ударил его по правой. И всю жизнь свою строит по этому принципу. Как тебе такое?
Страшила пожал надплечьями:
— Никак.
— Скучный ты человек. Ну красивая же концепция! Я вообще за то, чтобы пытаться достучаться до разума оппонента: поговорить с ним, чтобы он понял, что политика насилия в данной ситуации неконструктивна и малополезна. А она малополезна в долгосрочной перспективе почти в любой ситуации. Но в чём-то я с тобой согласна. Просто тот же Махатма Ганди в письмах называл маляра — коричневого маляра — другом, стремился достучаться до его моральных убеждений: думаешь, в Гитлере от этого проснулась совесть? Повезло индусам, что между ними и Гитлером был злобный СССР. Вот немецким евреям не повезло.
Страшила довольно равнодушно рассматривал потолок.
— Дина, просто прими то, что воину иногда приходится убивать. Главное — быть готовым самому принять смерть без страха, и тогда ты имеешь право отнять чужую жизнь.
«Славу свою герой полагает не в том, чтобы сеять смерть, а в том, чтобы смело смотреть ей в глаза, — подумала я. — Люк де Клапье де Вовенарг. Хотел бы врать по-своему, по заветам Разумихина, а всё уже до тебя сказано. Да и… понравилось чужим умом пробавляться — въелись… Эх, Фёдор Михайлович…»
— Хорошо сформулировал, — с мрачным весельем одобрила я. — Мне бы очень не хотелось этого принимать. И особенно я не настроена принимать твою смерть. Вот я согласна, что классическое «добро должно быть с кулаками» звучит намного более трезво; и однако у добра должна быть голова, иначе кулак его могут обратить против другого такого же добра… как это обычно и бывает. А поскольку ум везде в дефиците, то ответ ненасилием на насилие кажется мне уместнее в большинстве случаев. Это отнюдь не то же самое, что молчаливое игнорирование насилия.
Первая зафиксированная историей попытка насилия с моей стороны состоялась в мои пять лет, когда я хотела хватить мальчика Тимура кирпичом по голове, потому что он неосмотрительно решил помучить при мне какое-то животное. Я уже не помнила точно, птичку или котёнка, но само опьяняющее чувство, когда я гналась за Тимуром с занесённым кирпичом, навсегда врезалось в мою память; такое же чувство, полагаю, охватило Пьера Безухова, когда он в ярости схватил мраморную столешницу. Мама тогда страшно перепугалась, что я доберусь до Тимура раньше, чем она меня догонит.
— Я понял, — отозвался Страшила, хмурясь. — А вот о… сатьяграхе, верно? Ты уверена, что это действительно не позиция зайца, который знает, что ему в любом случае не справиться с медведем?
Я удивилась, что он сказал именно о медведе, а не о волке. Медведи, конечно, хищники, ловят того же нерестящегося лосося, могут съесть человека, однако у меня это громадное бурое создание всегда ассоциировалось скорее с малиной и мёдом, а не с ловлей зайцев.
— Возможно, ты и прав, но последователи её считают, что нет, — обтекаемо ответила я. — А вообще у нас говорят: бей зайца по морде — отрастут волчьи зубы… Скажем так: я не за то, чтобы ты подставлял щёку, а за то, чтобы ты, боец, никого не бил по щеке первым. Понимаешь?