— Но в ответ-то я ударить могу? — спросил Страшила нарочито боязливым тоном.
— В ответ-то и я могу, — заверила я его со смехом. — Я как-то группу пьяненьких отделала зонтом-тростью, когда они кинули бутылку в голову моему бате. И никаких мыслей о сатьяграхе у меня в голове не возникло.
Мой боец посмотрел на меня с неподдельным изумлением.
— Дина, ты серьёзно сейчас? Чтобы монахиня подняла руку на мужчину? И с тобой ничего за это не сделали?
— Боец, блин, я никакая не монахиня! Попробовал бы со мной кто-то что-то сделать. В конце концов, рядом со мной был батя. Он хоть и тюфяк в драке, а дочку бы всё равно защитил.
Страшила молча поднял брови и ничего не сказал.
А ещё я как-то знатно расцарапала морду одному фроттеру, решившему незаметно полапать меня в общественном транспорте. Сначала-то я по младости лет весьма банально растерялась и чуть было не решила просто выйти на следующей станции; но за два дня до этого я посмотрела «Молчание ягнят», и в мой извращённый мозг пришла мысль получше. Так что я вцепилась длинными ногтями в руку мужичка и, идентифицировав этого недолюбленного в детстве товарища, напала. Меня оттаскивали от мужичка стоявшие рядом, и никто не усомнился в серьёзности моего крика: «Я тебе лицо съем!» — потому что по морде его я била по-настоящему и старалась с каждым ударом оцарапать кожу. Мужичок на следующей же станции поспешно ретировался, не сказав ни слова и прикрывая красное, расцарапанное лицо, и только поэтому, наверное, меня не забрали в милицию возмущённые активные граждане, которым я не решилась озвучить причину своего поведения. Потом-то я поняла, насколько неразумно вела себя: ведь в милиции у меня по факту не было бы аргументов в свою защиту: вышло бы, что я просто ни с того ни с сего набросилась на человека.
И тут я, если бы могла шевелиться, шарахнулась бы, потому что в окно порывом ветра занесло то, что напоминало рой насекомых, но при рассмотрении оказалось еловыми иголками. Я поняла, в чём дело, и невольно расхохоталась.
— Смотри! На полу у окна!
Страшила недоумевающе осмотрелся, обернулся и тоже засмеялся.
— Ну а что делать — когда ветер с юга, то, бывает, заносит, — объяснил он мне. — И это я ещё на шестом этаже, над нами только седьмой. Ты не видела, сколько таких иголок прилетает в комнаты на третьем этаже.
Мы посмеялись.
— Я к мужикам сама драться просто так не лезу, я же не дура, — заметила я, возвращаясь к оставленной теме. — Но бывают ситуации, когда нельзя стоять в стороне. И если уж довели до того, что даже я дерусь, значит, получают за дело.
Страшила пожал надплечьями.
— В нашем поселении монахинь предпочитают на улицу вообще не выпускать, — сказал он хмуро. — Сама, думаю, понимаешь, почему.
— Потому что у вас дикие нравы, — проворчала я. — Эта проблема решается на раз-два нормальными законами и их применением. Число раптофилов мгновенно уменьшается, причём скорость уменьшения находится в прямой зависимости от жёсткости закона.
— Да, — согласился Страшила, — закон проблему решал бы, если бы к нему апеллировали. Но женщины предпочитают молчать, потому что по закону огненную карту положено выписывать и жертве.
— Да вы двинутые! — возмутилась я. — По вашей морали, и преступник, и жертва одинаково виноваты в совершении преступления?
Страшила цинично хмыкнул:
— Если не казнить и жертву, то будет много оговоров. Потом, если брать Великую священную, по которой живёт население, заповедь в любом случае преступают оба, так что всё справедливо.
— Это подход радикальных исламистов, — зло сказала я. — И древних иудеев. Тогда уж все вместе побивайте их камнями — чтобы было аутентично.
— Камнями нельзя, — возразил Страшила с зевком. — Население не должно чувствовать, что оно имеет право на убийство. На самом деле, Дина, я никогда не видел, чтобы женщин в таких случаях сжигали: им вроде как после трибунала дают возможность вскрыть вены.
— Как милосердно, — одобрила я. — Ну и что, хорошо функционирует ваше общество, без сбоев? Всем ли хорошо живётся? Или почему-то есть недовольные?
Страшила холодно глянул на меня: он моей горькой иронии явно не разделял.
— Недовольные есть всегда, но тем, кто готов отвечать за свои поступки и отстаивать свою честь, живётся хорошо, — ответил он вполне серьёзно. — А тем, кто не готов или слаб, может быть, живётся плохо; это их вина.