— И тем не менее, я не могу согласиться с тем, что вина лежит и на жертве, и на преступнике, — жёстко возразила я. — И наказание в любом случае кажется мне несоразмерным. А насчёт тех, кто не готов отстаивать свою честь или слаб: люди тем и отличаются от зверей, что не выталкивают слабых из своего общества, а помогают им жить и чувствовать себя комфортно. И развиваться.
— Вот наша республика помогает детям-сиротам, а ты её ругаешь, — парировал Страшила. — Даёт им жить, причём неплохо, и развиваться. И становиться сильнее и ответственнее, ибо ребёнок с определённого возраста уже должен отвечать за свои поступки.
— С какого? — ядовито осведомилась я.
— Чем раньше, тем лучше. В идеале — с возраста, когда он начинает заниматься в лабиринте с мечом.
Я помолчала.
— Согласна, — отозвалась я наконец. — Правда, чувство ответственности спиногрызам прививать сложно. А у вас дети тоже тренируются в лабиринте? Я ни разу не видела.
— Так мы туда и не ходим, лабиринт-то большой. Они прямо напротив центрального здания, там как раз рядом больничка. Дети просто чаще получают травмы, а тащить их в случае чего через весь лабиринт недопустимо.
— Мудро, — сказала я с уважением. — А у вас хорошая больница?
— Отличная, там чуть ли не с того света вытаскивают, — заверил меня Страшила. — Даже конечности, случается, могут пришить. Кроме разве что головы.
Вообще-то острота была объективно не смешная, но я развеселилась:
— Всё правильно, так и надо! Знаешь анекдот: спорят англичанин, американец и русский, чья медицина лучше. Наши англоязычные братья хвалятся, что, мол, солдату оторвало руки-ноги, а его вылечили и даже вернули в строй. А наш рассказал, как капитану оторвало голову, и его сразу на месте произвели в генералы — потому что генералу голова без надобности. А после войны он демобилизовался и пошёл в депутаты.
Этот анекдот всегда вызывал в моей памяти серию Always Loyaclass="underline" братья-натовцы отсняли фото с накачанными татуированными мужиками, которые в ходе военных действий заработали необходимость носить протезы. Мужики были шикарны, хотя, как по мне, сама идея казалась рассчитанной на каких-то акротомофилов, да и что у этих парней происходит в реальной жизни, отдельный вопрос.
Страшила вот анекдотов не знал вообще, и меня это поражало, потому что я считала шутку естественной защитной реакцией психики на травмирующее воздействие. Чем страшнее окружающая действительность, тем активнее люди высмеивают её в анекдотах. С другой стороны это, возможно, эскапизм, уход от стремления исправить эту действительность, привести её в порядок.
— А врачи — мужики, или девушки тоже есть?
— Ну какие ещё девушки? — рассмеялся Страшила. — В больничку, знаешь ли, раненых приносят. Ты на себя посмотри: чуть-чуть поранили, пару царапин оставили, десяток палочек выжгли на коже — ты в слёзы. И что, лежать и слышать, как над тобой плачут и причитают, какой ты несчастный? Вот тогда точно взвоешь.
— Я уже не причитаю, — проворчала я. — И ты сейчас, беря меня за образец, рискуешь сделать ошибочное индуктивное умозаключение. Полно нежных девушек, которые хладнокровно воспринимают вид человеческой крови.
— Всё равно, Дина… это просто неприлично.
— Да что неприличного? — искренне возмутилась я. — И что именно неприлично? Думаешь, медсестра или врач никогда не видела обнажённого человека? Или, может, прикосновение женщины вообще оскверняет, а? А ничего, что вы все в своё время родились страшно сказать откуда? Или вас в пробирке вырастили? А может, вы появились из цветка лотоса, выросшего из пупа Вишну?
Страшила сипло кашлял, схватившись за горло рукой. Я посмотрела на него и решила, что уж лучше помолчу, а то он подумает невесть что про меня, нашу планету и наше распущенное время.
— У нас больничка расположена прямо в основном здании, — выговорил наконец Страшила, весь багровый от кашля, — а в военный монастырь монахине нельзя.
— Правильно, а то она своим присутствием осквернит эту святую землю, — елейно согласилась я. — Всё, оставим этот разговор, не вводи меня в ярость.
Я вернулась к скользкой теме крещения Руси, которая вообще-то тоже вводила меня в ярость; меня бесило осознание того, что я, с моими скудными знаниями, разбираюсь в ней лучше, чем некоторые бесталанные, снимающие по тому периоду художественные фильмы или ставящие памятники князю Владимиру. Один мой друг считал важным, что по тексту «Повести временных лет», если опираться на фразу о подобосущности Сына Отцу, князю Владимиру предлагали не византийский апгрейд христианства, а арианство — то бишь ересь. Меня такие мелочи не заботили, но люто бесил сам оксюморон, что людям насильно прививали концепцию ненасилия, загоняли их в реку, чтобы окрестить, сносили капища с идолами (такое же скудоумное варварство, как и тот бескультурный атас с разрушением церквей, который творился в прошлом веке) — как будто бы делали всё, чтобы вызвать у человека естественное отторжение. В целом деяния князя Владимира, начиная с братоубийства и заканчивая его любовными подвигами, я считала малоподходящими для равноапостольных князей, но моего мнения никто не спрашивал. Кстати, манера Владимира воевать, хотя и более разумная, чем у его безжалостного бати, тоже вызывала у меня отвращение. Безусловно, брать города с помощью то ли измены, то ли заранее подосланных лазутчиков (уж больно часто и характерно в «ПВЛ» упоминался этот deus ex machina Анастас Корсунянин), скреплять мир брачными союзами и даже выбирать противника по обуви было мудрее, чем пафосное «иду на вы», но меня почему-то буквально тошнило от подачи всего этого. Разумеется, я просто банально распространяла свою неприязнь к Владимиру на его поступки.