В принципе-то проблема перенасыщенности информацией была всегда, а верифицировать, кстати, раньше было не в пример труднее. Разве во времена, когда оформлялись мусульманские мазхабы, информации было мало? Бедные имамы гадали, какие хадисы достоверные, а каким верить нельзя. Если, мол, хадис достоверный, то это и есть мой мазхаб: а сперва посидите да подумайте, какой из них достоверный, а какой — нет. С пророком-то, мир ему и благословение, не свяжешься по Скайпу и не уточнишь, что правда. Но слова Абу Ханифы, о том, что никто, мол, не смеет опираться на сказанное нами, не выяснив, откуда мы это берём, я бы вообще поместила на домашнюю страницу любого интернет-поисковика — и это был бы отличный призыв пользоваться поисковиком и самим интернетом как уникальным, ценнейшим и полезнейшим инструментом.
Короче говоря, я верила, что если у человека есть здравый смысл, доступ к первоисточнику и желание, то разобраться можно всегда. А ещё я находила определённую эстетику в осознании того, что каждое моё утверждение в теории может быть оспорено, и не делала из этого трагедии.
— У кого-то перенасыщенность, а у кого-то недонасыщенность, — проворчал Страшила, и я засмеялась.
— Так вот, о религии… Давай я просто ограничусь описанием тенденции, без оценки, окей? До нашей страны учение добралось в десятом веке. Прошла почти тысяча лет, оно сильно изменилось; искать серьёзное воздействие подлинного христианства на умы, тем более с учётом расцвета двоеверия, тоже бессмысленно. Но можно действовать другим путём: посмотреть, сколько грамотных было до того, как учение обрело популярность, и сколько их стало, когда уже стали строить церкви и монастыри. Делаешь вывод, выстраиваешь логическую цепочку.
— Главное, что учение дошло и обрело популярность, а грамотных стало меньше, — с зевком возразил Страшила.
— Меньше?!
— Ну естественно. Особо способные к выстраиванию логических цепочек мало где нужны. Это всех касается, а воина-монаха в первую очередь. Переписал Великую священную, отбарабанил отрывок наизусть — а большей грамотности никто ни от кого и не требует. Ну разве что умей ещё сочинить прошение.
Я ехидно вспомнила восхитительный пассаж Ивана Тропова насчёт того, как бы офицеру внешнего периметра ловчее поделить пополам IQ в 180 пунктов и придумать, куда пристроить остаток, чтобы не попадался на глаза командованию.
— Это верно, лицу подчинённому перед лицом начальствующим надлежит иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальника, — подтвердила я. — Но я имела в виду грамотность как умение читать и писать. У нас все книги находились в монастырях, которые монголо-татары не трогали, поэтому их можно считать оплотами грамотности. И я надеюсь, в вашем монастыре тоже полно сокровищ письменности и истории, потому что в противном случае в будущем вам придётся очень тяжело без этого. Не просто так ведь даты пытаются подделывать… а у вас даже подделывать ничего не надо. Желаю вам восстановить вашу историю, хотя бы когда сменится строй. Кстати, может быть, у вас где-то в поселениях антитеистов есть люди, которые записывают то, что происходит. Но не факт, что вы потом сумеете разобраться, что к чему, если даже богов не различаете.
— Может, и различаем, — равнодушно зевнул Страшила, — просто я об этом не знаю. И Цифра тоже, и все, кого я спрашивал.
— Ну, может, разберётесь по особенностям внешней и внутренней политики. Она ведь наверняка меняется с каждым новым богом. Хотя не факт, — тут же оборвала я себя, — с Александром Первым, к примеру, такое бы не сработало, потому что если посмотреть, как у него менялась политика, то это небо и земля. И потом, ведь с каждым новым богом риторика может варьироваться, а курс при этом — оставаться постоянным. Короче, тяжело вам будет. Очень плохо, когда человек может разбираться только в том, что имеет значение hinc et nunc.
— Ты же говорила, что не знаешь латынь, — удивился Страшила.
— Ну, несколько-то фраз знаю — для перевода документов и понтов. Типа repetitio est mater studiorum, ad hoc, sub rosa, homo homini lupus est. Bona fide. Di gustibus non est disputandum. Чтобы понтоваться, латынь — самое то.
— De gustibus, — поправил меня Страшила, улыбнувшись моему произношению; да, перед ним надо было понтоваться чем-то другим. — А sub rosa — это вообще о чём?
— Вроде бы раньше вешали розу над столом в знак того, что будут говорить о чём-то, что не предназначено для чужих ушей, — сказала я, подумав. — Потом стало обозначать тайный разговор. Вот мы с тобой сейчас говорим de jure sub rosa, хотя de facto sub ёлка.