Страшила расхохотался.
— Sub ёлка… Sub picea.
— Пицея, — послушно повторила я и вдруг насторожилась: — А скажи мне, боец, как по-латыни горилка?
— Горилка? — удивился Страшила. — Какая горилка?
Никакая иная реакция не развеселила бы меня больше.
— Правильно говорил Тарас Бульба! — провыла я сквозь смех. — Дурни были латынцы, они и не знали, что на свете есть горилка! Да ты не смущайся: пить, на самом деле, вредно… А горилка — это самогон, дрянь с большим градусом. С настолько большим, что она горит, если её поджечь: поэтому, собственно, и называется горилкой. А скажи мне вот что… Что у вас написано над входом в монастырь?
Страшила произнёс какую-то тарабарщину.
— Fieri — это о гордости? — предположила я.
— Да откуда ты берёшь-то всё это? — удивился Страшила. — Это — чего себе не желаешь, того другому не делай.
— Ого, золотое правило нравственности над входом в военный монастырь! — поразилась я. — А если бы в трактовке Мо-Цзы, то вышел бы вообще призыв к пацифизму! Не слышал: «Если каждый будет относиться к чужим городам и странам так, как относится к своим…»? А как же, прости за бестактность, с этим вашим лозунгом сочетается убийство?
— А что — убийство? — холодно спросил Страшила. — И мы убиваем, и нас всех однажды убьют. Что в этом особенного? Разве кто-то живёт вечно? — Я попыталась сказать, что хорошо бы поставить себя на место тех же антитеистов и оценить, может ли их убийство быть правильным, но он с досадой взмахнул рукой: — Может! Поставил я себя на их место — и что? Если бы я боролся против бога, меня тоже полагалось бы убить, и это было бы правильно. Чтобы спасти мою душу и не дать инакомыслию и безверию ослабить республику.
Я мрачно посмотрела на Страшилу: у меня было ощущение, что я излагаю ему притчу про прутики и веник с наглядными пособиями, а он только что переломил веник об колено.
— Откуда вы вообще берёте эту чушь, что надо кого-то убить, чтобы спасти его душу? — спросила я безнадёжно. — Даже если допустить существование души: человек бы, может, пожил пару лет, поменял свои убеждения и раскаялся; а вы его убили и забрали у него эту возможность. — Вот Бертран Рассел в 1946 году был страстным сторонником нанесения по Советскому Союзу превентивного ядерного удара, а в пятьдесят пятом вместе с Эйнштейном и Жолио-Кюри инициировал создание Пагуошского движения учёных за мир и разоружение. — Ты же даже не понимаешь всю глубину вашего лицемерия: вы переписываете Великую священную, где прямым текстом сказано не то что «не убий», а вообще «возлюби ближнего своего как самого себя»; и при этом творите такую вот хрень.
Впрочем, вряд ли это было более нелепо, чем обучение катехизису негритянских детей где-нибудь в рабовладельческой Луизиане или, скажем, принесение клятвы на книге, в которой чёрным по белому написано: «Не клянитесь».
— Вы вон и летоисчисление по ней ведёте, — заметил Страшила, — а убиваете не меньше нас.
— Так а мы тоже лицемеры! — с готовностью признала я. — Толстой вон считал вполне взаимозаменяемыми слова «фарисей» и «православный». Форма подавила и подменила содержание. — Впрочем, если почитать, как Лев Толстой издевался над своей несчастной супругой, заставляя её рожать вопреки предостережениям врачей, то сомневаешься, что он сам не был изрядный фарисей. — Да это и не могло быть иначе, потому что христианство у нас насаждали огнём и мечом: действие рождает противодействие, а запретный плод сладок: люди, полагаю, просто из принципа втайне придерживались язычества. Ну а сейчас мы имеем то, что имеем: непринуждённо сочетаем Рождество и святки с гаданиями; Великий пост и чисто языческую масленицу с ритуальным сожжением чучел. А в одной книге семинарист — это что-то типа вашего кандидата — Хома Брут, защищаясь от нечисти, не только читает молитвы, но и чертит вокруг себя — в церкви — абсолютно языческий круг. Точнее, окружность. Очень характерно.
Я вспомнила восставшую из гроба Наталью Варлей и чудище Вия с ярко выраженным птозом верхних век. Здесь что угодно чертить начнёшь, лишь бы не подходили.
— Но, кстати, в просвещённой Европе христианство тоже столетиями сосуществовало рядом с местными поверьями и с языческими богами, — добавила я. — И это логично и нормально, человек предпочитает верить и в тех, и в других — на всякий случай.