Страшила отвернулся, закусив губы, чтобы не рассмеяться.
— Колёсики и винтики, — мягко повторил он. — Дождь стрел. Интересно. За героизм казнят, как за трусость. И что, это считается правильным? У нас труса вышвырнут из ордена, а если казнить за героизм — так в ордене никого не останется. — Я объяснила, что за героизм казнили не у нас, а в Золотой Орде, с которой мы воевали и которой давно уже на свете нет. — А конная лава — это как?
— Много отмороженных всадников, которые несутся на тебя с дикими воплями, — мрачно ответила я; на лице Страшилы не отразилось понимания. — У вас кавалерии нет, что ли? Вы на лошадях вообще ездите, нет?
— Я не знаю, что такое лошадь.
Хороший ответ.
— Ну ладно, а какие-нибудь животные, на которых можно ездить верхом или хоть как-нибудь? Слоны, собаки, ослы?
— Ослы есть. Но это для богемы и для, как это назвать… перевозки грузов.
Я, понятно, тут же представила себе Страшилу верхом на осляти. За то, что я не разразилась диким хохотом, мне полагалась бы медаль.
— То есть если вас, положим, понадобится оперативно куда-нибудь перебросить, то вы, получается, пойдёте пешком? А разве вам с непривычки, без ежедневной маршировки, не будет тяжело? Да вы, мне кажется, устанете в первый же день.
— Именно с этой целью у нас положено ходить в столовую в другую клешню, — хмыкнул Страшила. — Идти туда… неблизко. Думаешь, почему меня так долго нет? Минут десять ждём своей очереди, на еду где-то тридцать — а всё остальное время добираемся до столовой и обратно.
— Итого шестьдесят минут на дорогу? — уточнила я, проведя нехитрый подсчёт в уме; меня жутко бесили эти их стоминутные часы. — Ты обычно отсутствуешь час. Это, получается, тридцать минут туда — тридцать обратно.
— Примерно да. И я ещё в четырёхсотых живу; а вот кто в девятисотых… Некоторые, естественно, лукавят, ходят в столовую, которая поближе; раздатчики-то всех в лицо не помнят. Вообще положено кормить по номеру, а вторая цифра чётко показывает, из какой ты клешни; но в столовой никогда не просят показать руку, это же в некотором роде считается унизительным. Просто разумнее действительно соблюдать правила и ходить в другую клешню, потом тебе самому от этого будет лучше.
— А всё равно это халтура, — ехидно заявила я. — По коридорчикам-то каждый пройдёт. А ты побегай-ка да поползай по-пластунски с полной выкладкой по пересечённой местности и под мат командира! У вас подобные акции, я так понимаю, не проводятся.
— Ну а зачем это? — возмутился Страшила. — Зачем специально бегать? Если действительно понадобится преодолеть какой-то участок — пролетишь его и даже не заметишь, как сделал это. А если заметишь, значит, в этом была не такая уж серьёзная надобность.
— То есть полагаешься на адреналин, — скептически уточнила я. — Пробежал на адреналине — хорошо; не пробежал — ещё лучше: значит, ситуация того не требовала… Ну, для вашего уровня ведения боевых действий это, наверное, приемлемо. Но уже для оперативно-тактического, когда ты не видишь, ради чего конкретно и зачем ты бежишь или ползёшь, такой подход смерти подобен.
— А может, все беды как раз из-за того, что ты не видишь, куда и зачем бежишь или ползёшь? — поддразнил меня Страшила, почти дословно воспроизведя мою насмешку, что, мол, все беды из-за того, что воины сражаются со своим народом, не зная точно ни глубины разногласий, ни степени возможности урегулирования конфликта.
— Может быть, — проворчала я. — И может быть, маршировка действительно создаёт только излишнее напряжение… А скажи, я правильно понимаю, что вас учат владению мечом, а не шагистике? То есть вы уделяете внимание боевой подготовке, а не строевой. Ясно.
— А что, Дина?
— Завидую. Мне иногда кажется, что у нас всё в точности наоборот — и тупой строевой подготовке уделяют слишком много внимания в ущерб всему прочему. Хотя мой батя вот считает иначе: он говорит, что семьдесят процентов призывников — раздолбаи, и их можно приучить к дисциплине и выполнению команд исключительно строевой. Заодно, мол, устанавливается контакт между солдатами и командиром. У меня на этот счёт другое мнение, но оно никого не интересует. Нет, он не может отрицать: войска отличный вид имели, могли оружием бряцать и ноги поднимать умели, — ехидно процитировала я. — Не просто поднимать, а так, что сбоку видишь ты — ей-богу! — один шнурок, один башмак, одну протянутую ногу… Люди элементарно не могут рассосредоточиться на простреливаемой местности — а команды на плацу выполняют на ура.