Страшила недовольно забормотал во сне, и Цифра уже более тихим голосом объяснил мне, что даже если допустить, что оружие отполировано до зеркального блеска, чего со сталью их мечей добиться невозможно, то бриться, глядя в отражение, искажённое долом, весьма сомнительное удовольствие.
— Дол — это кровосток? — уточнила я.
— Да нет, он просто уменьшает массу меча, — засмеялся Цифра. — Твоя версия интересная, но кровожадная.
«Дожили, — подумала я. — Человека, помешанного на международном гуманитарном праве, обвинили в кровожадности».
— А ты ведь, наверное, и не представляешь, как выглядишь! — понял вдруг куратор. — Давай я тебе покажу в зеркало, хочешь? я тебя не коснусь, не бойся… — Вот дурачок, ещё б я этого боялась. — Смотри, это дол, вот он на слабой доле переходит в ребро жёсткости.
— Ребро жёсткости, — повторила я. — А оно не мешает сгибать клинок?
— Как сгибать клинок? Зачем?
— Ну, у нас, насколько я помню, раньше были такие тесты на гибкость мечей, когда их медленно сгибали рукой. Зажимали в специальном станочке и сгибали: если распрямился — хороший, сломался или не восстановил форму — нет.
— Медленно сгибать меч? — повторил Цифра ошалело и похрустел пальцами. — Ты, наверное, путаешь что-то. Если даже он не сломается, это серьёзная перегрузка для клинка. Сталь не должна быть гибкой! Упругой — да, но гибкой — ни в коем случае! Как ты мечом тогда, элементарно, нанесёшь колющий удар? Он согнётся, и всё.
Я задумалась, и тут мне на ум впервые закралось подозрение, что технология производства, а также процесс эксплуатации сабли, сгибание которой, собственно, и было описано у Бажова, и меча могут быть различны…
— Ну прямо уж и согнётся, — проворчала я для порядка.
— А как ты думала?
После этого Цифра вернулся к бритью и, водя лезвием по виску, вполголоса рассказал мне легенду о том, как одна старуха-ведьма подарила воину, которого вылечила, меч, сиявший как зеркало, причём казалось, что с лезвия капал яд[1]. Цифра объяснил, что яд символизировал неоднозначность бытия, ибо в малых дозах он — лекарство, а в крупных — смерть. Я предположила, что на самом деле с клинка капали слёзы, потому что ему было жаль расставаться со старухой, и мы заинтересовались, умею ли я плакать, но проверить это не смогли по причине моего умиротворённого состояния, из которого мне не хотелось выходить. Я видела, что по веткам надо мной носится белочка, где-то чирикали птички, несмотря на осень, и на душе у меня было на редкость хорошо.
— А не опасно бриться такой-то жуткой бритвой без воды?
— Вообще нежелательно, конечно, но лишней воды у меня тут нет, — проворчал Цифра. — Главное, чтобы кромка была как следует заточена, тогда и не порежешься.
На мой взгляд, скоблить бритвой абсолютно чистый, без намёка на щетину, подбородок было излишне, но куратор ответственно проделал именно это. Иронизировать над этим я не стала: Цифра был мне вполне симпатичен, и было бы неразумно портить с ним отношения чисто ради того, чтоб отколоть пару шуточек насчёт невидимой бороды.
— Ты чего, чёрного лебедя на груди носишь? — спросила я с интересом, когда бритва вернулась в футляр; я заметила фигурку, когда куратор расстёгивал воротник, чтобы смахнуть с шеи срезанные волоски. — Знак секты имени Нассима Николаса Талеба?
— Да нет, это просто кресало! — засмеялся Цифра, не сразу понявший вопрос. — Вот посмотри, если хочешь.
Кресало и впрямь очень напоминало плывущего лебедя с выгнутой шеей, склонившего голову к груди; при желании можно было даже увидеть клюв в крошечном завитке на кончике стального прутка. В образовавшуюся петельку был продёрнут и затянут кожаный шнурок.
— У вас, часом, нет понятия чёрного лебедя как обозначения для аномального непрогнозируемого события? Ну да, логично, что это чисто наш термин. А можешь добыть искорки?
— У меня кремня с собой нет, — признался альбинос, немного смутившись. — Не стал брать, всё равно ведь костёр нельзя разводить. А вот кресало практически никогда не снимаю, это уже что-то вроде обычая; такие штуки у нас почти весь орден носит. Вообще-то именно ножевидные кресала раньше никогда не котировались; знаешь, как их делают? Кузнец мастерит нож, но с заготовкой что-то идёт не так или ему просто не нравится, что получается; если он не хочет полностью переделывать работу, то загибает хвостовик, — он провёл по изогнутой шее «лебедя», — и превращает несостоявшийся нож в такое вот кресало.