Мне всегда было жутко смотреть на строевую подготовку: я словно бы физически чувствовала, как человек в строю теряет свою индивидуальность. Конечно, возможно, она и впрямь приучает быстро исполнять команды старшего по званию. Впрочем, те же афганские душманы действовали успешно и эффективно без всякой строевой подготовки, и им не требовалось вбивать в голову дисциплину армейским уставом.
Но лучше уж поднимать ноги на плацу, чем ориентироваться на устои душманов; всё познаётся в сравнении.
— Слушай, боец, а куда у вас в случае смерти родителей определяют девочек?
Страшила настолько резко дёрнулся и уставился на меня с такой растерянностью, что меня зло взяло: вот так боярин Орша мог бы вытаращиться на свою ненаглядную доченьку, если бы она у него спросила, откуда берутся дети. Да если бы бедных девочек просто убивали, Страшила отреагировал бы спокойнее.
— Ладно, не отвечай, понятно, — мрачно отозвалась я. — Прагматично. Защитить ребёнка некому, и пожалуйста. Я даже думаю, что у вас существуют некие нормативы: сколько человек казнить по разнарядке, чтобы удовлетворить потребности государства в представителях определённых классов.
Страшила неловко повёл надплечьями.
— Ведь часто умирают и просто по возрасту… или болезни, — возразил он тихо.
— Да, — согласилась я. — Только вот, помнится, Цифра говорил, что у вас половина ордена — люди, у которых сожгли одного или обоих родителей. Может, конечно, он утрировал…
— Давай спать, — сказал Страшила после недолгого молчания.
— Давай, — мрачно отозвалась я.
Страшила без напоминания вытащил из шкафа меховуху для тренировки.
— Дина, — задумчиво обратился он ко мне, — ты можешь меня завтра, то есть сегодня, разбудить в три часа ночи?
— Верно, завтра — это только другое название для сегодня, — философски одобрила я. — Могу… если ты сразу после тренировки и ужина уснёшь. Потому что человек должен получать достаточно сна.
— Усну; но в три обязательно разбуди.
[1] В этом случае церковные функционеры Покрова солидарны с протоиереем Дмитрием Смирновым, который считает идеальной цепочку «сначала старики причащаются, потом старухи, потом мужчины, потом женщины, потом подростки, а потом младенцы». От этого воспитательного момента, по его мнению, Русская православная церковь отказывается только потому, что дети менее терпеливы. (Радио «Радонеж», прямой эфир от 30.05.2015).
Заточка: одиннадцатый день второго осеннего месяца
В три часа ночи я, как и было оговорено, разбудила Страшилу. Он, что удивительно, не стал ворчать, что хочет спать, а тут же поморгал и поднял голову.
«Ну и зачем ему это было надо?» — подумала я с недоумением.
Я могла бы гадать неделю и всё равно, наверное, не додумалась бы до того, что Страшила, видимо, стесняясь светиться в коридоре с ведром днём, решил тайком ото всех самостоятельно полить эти их несчастные декоративные ёлки. Он несколько раз возвращался, заходил в душевую и снова крадучись уходил. В том, как он старался не шуметь, было что-то очень-очень милое, доброе и наивное. Да и во всей его затее тоже.
— В пять разбудишь тогда, — с зевком велел Страшила, снова залезая под меховуху. — Даже в пять двадцать.
— Окей, — согласилась я.
И я разбудила его в пять двадцать. Мне-то ведь всё равно.
— Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос: ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев. Платье надев, изощрённый свой меч на плечо он повесил; после, подошвы красивые к светлым ногам привязавши, вышел из спальни, лицом лучезарному богу подобный.
Дальше я не помнила, но Страшиле, чтобы проснуться, хватило и этого куска, произнесённого завывающим голосом. Когда он ушёл из спальни в душевую, лицом со сна богу Вакху подобный, я задумалась. Это был, если мне не изменяла память, перевод Жуковского. Да, а «Илиаду» я читала в переводе Гнедича. Как язвил Пушкин, «крив был Гнедич-поэт, преложитель слепого Гомера; боком одним схож с Гомером и его перевод»… Но мне сразу стало стыдно. Пушкину-то можно (хотя и он, кстати, заштриховал эти строчки, чтобы о них никто не узнал и чтобы не обижать друга), а я куда? Сама бы попробовала перевести с древнегреческого да ещё уложиться в размер.