Я задумалась, что здесь значило слово «изощрённый». Острый, заточенный — или украшенный? Поразмыслив, я остановилась на первом варианте. Во-первых, потому что в переводах Гомера, насколько я помнила, помимо мечей изощрёнными называли топоры, копья и стрелы. А потом, там, где кто-то что-то вырезал, упоминалась «изощрённая медь». Ну и правда, на кой чёрт украшения на мече? Ему острый клинок нужен.
Я не успела развить эту мысль, потому что за меня это сделал вернувшийся Страшила.
— Знаешь, я тебя собирался поточить, — сообщил он мне весело.
— Приплыли! — заворчала я злобно. — Вставай, святой Магомет, в рай домой поехали! А вон за окном и архангелы!
Страшила, не откладывая дело в долгий ящик, приволок из душевой металлическую ёмкость с водой, где находились какие-то жуткие камушки. Видимо, это и были точильные бруски, которые мне всегда хвалил батя. Сам он за неимением времени точил ножи на электрическом круге, окуная лезвие в воду, и как-то сдуру сточил нашему фигурному ножу для масла все зубчики, за что и получил от мамы полотенцем по хребту.
Я занервничала. В памяти всплыл первый визит к стоматологу; это было в пять лет, но я довольно хорошо помнила детали и особенно вопли врача от прокушенного пальца. Впрочем, мне было не особенно жаль его, там действительно попался какой-то нечуткий доктор Менгеле. Во всяком случае, контакт со мной он установить не сумел, за что судьба в моём лице его и покарала.
— Боец, может, не надо?
Страшила удивлённо посмотрел на меня:
— Ты боишься, что ли?
— Да как-то не по себе, — призналась я.
Он, по-моему, не ожидал такого ответа.
— Дина, ну ты чего? Всё будет хорошо.
— Ага, хорошо, — плаксиво согласилась я. — Тебе зубы лечили когда-нибудь?
— Молочные выпадали в детстве, и на тренировке вот два как-то вынесли, — Страшила широко улыбнулся.
Зубы у него были скорее кремовые, но ровные и даже на вид здоровые. Повезло ж человеку; а у кого-то все зубы в пломбах.
— Молочные-то понятно, и выбитые тоже, — проворчала я. — А вот тебе их сверлили без наркоза? Ну, без обезболивания, без анестезии?
Страшила потряс головой:
— Дина, ты же меч, какая анестезия? Ты боли вообще чувствовать не можешь!
— Я уже не знаю, что могу, а чего не могу. Плакать ведь я умею, — проворчала я. — Вот мне в данный момент настолько страшно, что я сейчас возьму и начну плакать.
Страшила опустился на матрац.
— Ну давай тогда не надо, — растерянно сказал он.
— Конечно, не надо, — тут же язвительно согласилась я. — А сражаться ты как будешь? Тупым лезвием?
— Теперь я тебя вообще не понимаю.
— Всё в мире понимать — уж слишком много твоя душа пытается урвать, — едко процитировала я. — Ладно, объясняю на пальцах, раз ты не сечёшь: мне реально страшно, но я при этом понимаю, что ты не Эдуард Исповедник и тебе нужен нормальный острый меч, а не протокольная регалия, которую носят на коронации. Просто попробуй меня успокоить. Как ты девушку перед дефлорацией успокаивать будешь, а? Но предупреждаю, что геройствовать я в любом случае не собираюсь, да и не в моде это.
— Смотри, — сказал Страшила серьёзно, взяв меня на руки. — Не надо геройствовать. Если вдруг тебе правда станет больно, то к моли небесной всю эту заточку. Или ты думаешь, я какой-то подонок из Тайной канцелярии?
— Откуда?! — взвыла я в абсолютном восторге. — У вас тоже такая есть?!
— Ведает человеческими душами, — мрачно подтвердил мой боец.
— Круто… то есть вообще-то не очень. Ну однажды в лесу ты проявил некоторые задатки; ладно, я шучу, не обижайся.
— Я думал, ты уже забыла, — вздохнул Страшила. — Я же извинился тогда.
Я разразилась сатанинским смехом:
— Да я тебе это всю жизнь припоминать буду, извинился он… Боец, ну включи мозги, у меня паника, я за слова свои не отвечаю. Слышал бы ты, что я плету на станции переливания крови, у всех медсестёр уши в трубочку сворачиваются. Могу тебе ещё рассказать, о чём говорили отец Варлаам с Гришкой-самозванцем в корчме на литовской границе. А-р-р! Давай точи.