В мыслях у меня сразу зароились подлинно наполеоновские планы. Положить одну стружку в кабинет магистра… или даже не так: скооперироваться с Серой и вделать эту стружку в полезный подарок типа чернильницы с памятной надписью, чтобы он всегда стоял на столе. (Мне мигом вспомнилась весёлая история, как пионеры преподнесли американскому послу деревянный герб США с жучком, который потом висел у него в кабинете). Если приедет с визитом кто-то типа бога или иностранного посла — ему тоже чернильницу, да с госсимволикой, надо их побольше наготовить!
А ещё можно выдрессировать какую-нибудь местную перелётную птичку и надеть ей на лапку кольцо со стружкой, чтобы она летала над республикой и показывала мне окрестности с высоты птичьего полёта.
И я буду в середине всей этой сети, как паук, получать и анализировать информацию. Лишь бы получилось, уж тогда-то скучать по ночам не придётся!
— Всё будет по-другому, когда я стану богом, — мечтательно напела я: всегда чувствовала некоторую общность с амбициозным парнишкой Рейстлином.
Страшила с интересом посмотрел на железные стружки на полу, но не оторвался от своего занятия. Он ещё раз как следует прошёлся по лезвию сухой тканью, а затем полирнул его местной «вэдэшкой».
— Семь потов сошло, — пожаловался он. — Умеешь ты нагнетать. Кому рассказать, оборжутся.
Я невинно молчала.
Страшила оторвал кусочек от тряпочки, которой ранее вытирал лезвие, сдунул с опилок пыль абразивного камня и завернул их в ткань. Я напряглась, пытаясь оценить возможные изменения в окружающей картинке, но их не было. Впрочем, я не собиралась сдаваться так быстро.
— Сейчас подмету и пойдём в лабиринт, — пообещал Страшила.
Я согласно звякнула.
— Скажи, а ты бритву правишь только на ремне? На бруске её не точишь?
— Только на бруске и точу. На полировальном.
— А почему Цифра точил на ремне? — удивилась я.
— Об этом у него спроси.
— Ну вот ещё, спрашивать у него такую ерунду буду. И ты каждый день её точишь?
— Через день подтачиваю. Да это недолго ведь, пару раз провести по бруску. Она не успевает затупиться.
— А у тебя, прости за любопытство, борода не растёт ещё? — осторожно осведомилась я.
Кто его знает, возьмёт и оскорбится; решит, что я в скрытой форме называю его безусым юнцом.
— Пока нет, слава духу святому, — хмыкнул Страшила. — Иначе вставать бы пришлось ещё раньше.
— Мудрый подход. А стрижётесь вы как? Сами, или у вас тут есть барбершоп?
Страшила с недоумением поднял брови:
— Сами, естественно.
— Ножницами — сами? — ужаснулась я. — Это же неудобно.
— Да что неудобного? — удивился Страшила. — Встаёшь перед зеркалом, причёсываешься с водой, пальцами забираешь часть и состригаешь. Когда наловчишься — ничего сложного. Главное — как следует заточить ножницы, и чтобы было светло.
— Ты и ножницы точить умеешь?
— Естественно.
— Блин, приезжай к нам в гости: у нас полно затупившихся ножниц, а нести на заточку дорого, — проворчала я.
Весь ритуал затачивания, включая последовавшее за ним подметание пола, занял приличный отрезок времени. В лабиринте было уже намного больше народу, чем обычно, но мы всё-таки нашли безлюдный извив.
К «танцам» Страшилы со мной я уже привыкла, хотя и не могла понять, как человек может так непринуждённо двигаться в его-то куртке, которая непонятно сколько весит, да ещё со мной в руках. И на мой неуёмный ум пришла не очень мудрая мысль, которую вообще-то сразу надо бы было припечатать резолюцией, что от инициативы всегда достаётся именно инициатору.
— Боец, — ласково обратилась я к Страшиле, когда мы вернулись в комнату, — а чего ты до сих пор тренируешься один? Когда приступим к спаррингам?
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Во-первых, я пока привыкаю к тебе и к ку… куртке. А во-вторых, тебе же надо дать освоиться. А то ты какая-то нервная, плачешь постоянно, всего боишься.
— Я не нервная, — обиделась я. — Плачу — потому что тем самым снимаю эмоциональное напряжение. У меня перманентный стресс из-за новой обстановки.