— Она сводная. В личной охране магистра тоже воины из разных департаментов, мастера своего дела, он при необходимости и советуется с ними.
— Вот ты бы пошёл в любой департамент, — пропела я самым своим бархатным голосом, — и я ручаюсь, что моих знаний хватит на то, чтобы натаскать тебя в степени, достаточной для того, чтобы магистр почёл за счастье советоваться лично с тобой. Послушай, у меня в памяти очень много ценных штук, почему ты отказываешься от этого?
— Я же не отказываюсь слушать тебя, Дина, — усмехнулся Страшила. — Всего лишь идти в департамент… В обороне как защите границ я тоже ничего не смыслю. Я даже, виноват, не знаю, с какими странами граничит наша республика. То же самое с внешними связями. Ты как заведёшь про внешнюю политику… а я даже точно не понимаю, что это такое.
— Чтобы понимать, что есть политика, много ума не надо, — заверила я его. — Это социальная деятельность, направленная на сохранение или изменение существующего порядка распределения власти и собственности. Определение Марка Арсеньевича Хрусталёва, Царствие ему небесное; наизусть помню. Оно пригодно не только для операционального анализа. Если такая социальная деятельность направлена вовне государства, то это как раз она — внешняя политика.
Страшилу моя тирада, по-моему, совсем обескуражила.
— Нет, не моё.
— Так война-то — это тоже внешняя политика! — не сдержалась я, но он молча помотал головой. — Послушай, да ведь там такие же парни, как ты, они понимают прекрасно, что тебя не научили этому, объяснят и расскажут, что надо! Я тебя уверяю, что ничего сложного не будет, люди склонны всё упрощать и красить в два цвета. Всюду один и тот же тупой двоичный код: свой — чужой, белое — чёрное. — Хантингтона бы сюда, и дать ему доступ к архивам и свободным перемещениям, он бы живо провёл цивилизационный анализ и обозначил псевдодихотомии «Север-Юг», «Запад-Восток»; да здесь небось есть и свои доморощенные хантингтоны, их никогда не смущает недостаток информации. — А мы вам Realpolitik забабахаем; её просто неправильно понимают, а ведь если руководствоваться действительно практическими соображениями, определяя государственный курс, то наступят мир, согласие и общее процветание!
— Дина, не спорь со мной.
— Мне не нравится твоя формулировка, — разозлилась я. — Спорить нужно, потому что если этого не делать, то неминуемо наступит эпоха тоталитарного государства. Людишек, пожалуй, начнём сжигать по какому-нибудь безобидному признаку — на кострах ли, в печах ли. В окно посмотри на творящийся беспредел: это всё потому, что вы предпочитаете не спорить.
Да и если мы уже ушли от сожжений, свобода аргументированной дискуссии нужна из тех же практических соображений. Ибо в противном случае будут появляться — и трактоваться всерьёз — шизанутые статеечки вроде «Менделевская генетика и фашизм». Будем, привыкнув принимать идеологию за науку, противопоставлять «менделевскую» и «мичуринскую науку», прославлять доклады академика Лысенко и громить его противников, «защитников реакции», «мракобесов от науки». А расхлёбывать это — нашим детям.
— Хорошо, Дина, в данном вопросе — не спорь со мной, — нетерпеливо сказал Страшила. — У меня есть причины отказываться от любых департаментов.
— Ну какие причины, объясни?
— Неохота просто каждое утро всю голову брить, — проворчал мой боец.
— Так не брей, ты сам говорил, что это по желанию, — поддела я его.
Страшила посмотрел на меня, как студент — на преподавателя, уличившего его в неумеренном использовании сочетаний клавиши Ctrl с клавишами C и V.
— Это как с обувью, — сказал он, подумав. — Нигде не прописано, что нужно непременно, выходя из комнаты, надевать сапоги, которые нам выдают. Но босиком или там в одних только носках и портянках никто не выйдет. Хотя, если выйти, то ничего за это не будет.
— Да я поняла, ну ты и зануда: мне рассказываешь про подобные штуки! Боец, это несерьёзно, я на твои отговорки не куплюсь. Почему ты отказываешься? «Не моё»! А что твоё-то: убивать антитеистов?
— Моё — служить ордену, — проворчал Страшила. — Приказ отдадут — буду убивать. Не отдадут — не буду. Куда распределят, туда и распределят: не хочу подавать никаких прошений. И политику я определять не собираюсь, для этого и поумнее меня найдутся.
«Ой, как всё плохо, — сумрачно подумала я. — Да, когда ты убил по приказу — можно думать, что руки твои в какой-то степени чисты. Эх, батенька, ваша битва при Сольферино ещё только грядёт. Если вы раньше не сожжёте местного Анри Дюнана».