— Смотри, — показал ему Страшила донышко вместо приветствия.
— Что, стакан разбил? — засмеялся куратор.
— Если бы. Дина разбила голосом.
Цифра воззрился на меня.
— Ты сам это видел? — осторожно спросил он Страшилу.
— Первый — нет, я спал. А второй она при мне специально разбила. Звоном. На моих глазах.
— Да это любой может сделать, был бы сильный голос, — вмешалась я. — У нас оперные певцы так могут. Если вы потренируетесь, наверняка тоже сумеете.
Воины-монахи смотрели друг на друга настолько озадаченно, и выглядело это настолько забавно, что я не сдержалась и захихикала.
— Дина, — наконец промямлил Цифра, — а ты случайно не можешь, как бы это сказать, выбираться из меча? У нас в некоторых легендах…
Тут я буквально взвыла от смеха, поняв, что именно подумал бедный Страшила, увидев осколки стакана, и почему он сверлил меня таким подозрительным взглядом.
— Ой, знаю я эти ваши влажные патриархальные легенды: небось днём сидишь в мече, а ночью стряпаешь и прибираешься. Всю жизнь мечтала! Бойцы, ну вы головой-то подумайте, поставьте себя на моё место! Да если б я могла по своему усмотрению менять облик, неужели бы хоть на миг осталась в этой гнусной железке? Ну представьте, что это вас впихнули в полоску металла, сохранив только голос и зрение, и вы что, согласились бы, имея доступный человеческий аватар, его не использовать? А я-то с чего должна оказаться такой дурой? Так что не бойся, святой брат Страшила, я на твоё целомудрие не покушусь!
К концу моей речи оба монашка залились краской, и это развеселило меня ещё больше; а когда Цифра сочувственно пробормотал Страшиле: «Держись», я чуть не выпала из держателя от смеха.
— «В гнусной железке», — повторил мой боец с мрачной иронией. — Не сильно-то ты себя уважаешь.
— Я уважаю свой разум, — объяснила я. — Именно он делает меня человеком. Но сейчас я, скажем так, в маломобильной группе граждан и лишена ряда человеческих радостей и возможностей — и не в восторге от этого. Только и бонус, что шершень теперь не может меня ужалить.
— Она разбила первый стакан визгом, испугавшись шершня.
— Может, ты не осознаёшь ещё всех своих возможностей, — подбодрил меня Цифра. — У нас есть легенда о мече, с лезвия которого слетали рои шершней при первом признаке опасности для его воина.[1]
— Вот это я понимаю, — со вздохом отозвался Страшила.
— А они, эти шершни, самого воина не атаковали? — обозлилась я. — Уверены? Неблагодарные вы просто, скажу я вам. У нас в мире о поющих-то мечах слыхом не слыхивали, любой воин рад был бы до смерти. А вам, вишь, подавай целительские способности, рои шершней с лезвия и прочую чушь.
— А ещё есть легенда о воине-монахе, который погибал в пустыне от жажды, как Агарь, но не погиб, потому что его меч вознёс молитву духу святому, и с клинка чудесным образом заструилась ключевая вода, — мечтательно добавил Цифра, которого нисколько не смутило моё ворчание. — А он думал, что его меч не наделён душой, потому что девушка, чья душа была заключена там, из робости и стыдливости не смела с ним до этого заговорить…
— Ну хватит уже, — с досадой попросил Страшила; ему явно было тошно слушать, какие у его коллег по цеху робкие и стыдливые души в мечах, не то что я.
— И от невеликого ума, — отозвалась я одновременно с ним. — Раз хоть голос оставили, надо говорить, а не ждать, пока припрёт к стенке. Кстати о робости. Поскольку у меня сейчас металлический аватар, то, пользуясь случаем, я хочу полечиться от апифобии. Задействуем технику положительной десенсибилизации. Положи-ка меня, боец, рядом с трупиком шершня, мне нужно хорошо его видеть.
Страшила, уловив мою мысль, почти с художественным вкусом пододвинул половинки мерзкого полосатого тельца так, чтобы они образовывали как бы единое целое.
— Ну и разве его стоит бояться?
— Возможно, что и нет, но фобия, знаешь ли, иррациональна, — мрачно ответила я; вид этого располовиненного монстра словно бы вызывал у меня тошноту. — Пей пока чай, а я попробую разобраться с этой проблемой. Кромки меча я же теперь не боюсь, хотя вначале мне знаешь, как было страшно?
— Догадываюсь, — хмыкнул мой боец и положил меня прямо рядом с шершнем.