— Заботишься о том, чтобы мне было лучше видно? — звенящим голосом поинтересовалась я, и он тут же наклонился, чтобы отодвинуть меня подальше. — Оставь, я пошутила! Так нормально.
Пить чай воинам-монахам моими певческими стараниями было не из чего, так что они просто сидели и смотрели на меня; и вообще-то их взгляды меня немного нервировали. Альбинос понял это первым и задал Страшиле какой-то вопрос, какой — я не услышала, потому что меня мутило от вида шершня.
Это было глупо, но я не могла сосредоточиться непосредственно на фобии, потому что пока она побеждала — и довольно успешно. Я едва удержалась от того, чтобы не заскулить.
«Ты мёртвый, — мрачно заверила я шершня. — И даже не можешь ожить, потому что тебя переломили пополам, как Чингисхан — своего кореша Джамуху. Вот и оставайся мёртвым, дружок. — Правда, это не особенно помогло: мне всё казалось, что соединённые Страшилой части шершня вот-вот чудесным образом срастутся, как обрызганные сказочной мёртвой-живой водой, и «мертвец» с гудением взлетит в воздух. — Нет, парень, — немного успокоившись, припечатала я лежавшего неподвижно шершня, — воскрешений в матрице нашего мира не предусмотрено. По крайней мере, со времён Иисуса Христа». Это была ирония, поскольку в воскрешение Христа я, к сожалению, тоже не верила.
И вот удивительно: как только моё лихорадочное мысленное метание выбросило меня на знакомую позицию антиклерикализма, то она сделалась как бы точкой опоры, позволившей мне собраться. А ещё я, неожиданно развеселившись, вдруг вспомнила трактовку какого-то фрика, считавшего, что под саранчой в «Откровении» Иоанна Богослова подразумевались именно шершни (притом, возможно, генно-модифицированные). Он вдохновенно расписывал сходство их хитинового покрова с бронёй коней, приготовленных на войну, восторгался мордами шершней, идеально подходящими для ужастиков про вторжение инопланетян, и разбавлял повествование такими роскошными, многократно увеличенными портретами этих чудовищ, так что мне с моей фобией давно уже должно было сделаться не по себе. Но сам контекст был настолько нелеп (как и само «Откровение»), что я, читая эти мудрствования, от души веселилась.
«На головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, — подумала я, ласково глядя на шершня. — Лица же её — как лица человеческие; и волосы — как волосы у женщин. Вавилоны на голове, как говорили в каком-то советском фильме. А зубы, как у львов: шершни же хищники. И хвосты, как у скорпионов, с жалами. Власть же её была — вредить людям пять месяцев… Да все богомерзкие американские комиксы не сравнятся с этим жутким описанием; Чужой — и тот не так страшен, как эта тварь божья. Мерзкие, злобные, все на одно лицо, всегда готовые ужалить».
Я проверила свои ощущения и убедилась, что можно приступать к разделыванию фобии под орех.
«Мерзкий? Да, мерзкий, — ворковала я про себя, взирая на шершня почти с нежностью. — Ну и что, чудо ты наше мерзкое? Я-то, дорогуша, сейчас не человек, если не брать философскую точку зрения; и мне ты вредить не можешь. Ибо у меня теперь не нежная человеческая шкурка, а стальная… легированная! — Мне живо вспомнились прекрасные иллюстрации Владимирского, и я с лёгкостью представила себя Дровосеком, о которого пчёлы Бастинды ломают свои жала. (Впрочем, конкретно такой кровожадной картинки в книге не было; однако точно были те, где добродушный мягкий Страшила сворачивал шею вороне, а добросердечный сентиментальный Дровосек рубил голову волку). — Так что, дружок, можешь оживать, носиться с гудением по комнате — мне ты повредить не в состоянии. Раньше мог, а сейчас — нет. Это как компьютерная игра: я могу крошить этих ядовитых тварей в капусту, а они мне ничего не могут сделать. Йо-хо!»
Я снова сфокусировала взгляд на шершне и невольно расхохоталась вслух. Я знала, что больше не боюсь его, и тем не менее, мне показалось, что у меня что-то случилось с психикой, как будто, утратив фобию, я потеряла и какую-то неотъемлемую часть себя.
Страшила наклонился ко мне:
— С тобой всё в порядке?
— Всё великолепно, — заверила я его. — По-моему, временные проблемы с самоидентификацией. Издержки производства. Если ты ещё и вышвырнешь эту тварь из комнаты, поддев лезвием, то мне точно будет море по колено.
— Нет уж, без этого обойдёмся, — сухо отказался Страшила.
Он уложил меня в держатель, подобрал шершня цветком и выбросил его в окно.