Я изобразила звяканьем всхлип, уже почти сгорая от любопытства. Если честно, я больше всего боялась, что правда окажется какой-нибудь до ужаса банальной, так что я разочаруюсь и ещё и начну сомневаться, не придумали ли это только что, лишь бы отвязаться. Ну что можно так скрывать, а? Детей они там, что ли, едят на этой своей инициации? Впрочем, нет: в таком случае вряд ли святой брат Цифра вообще получил бы пояс.
Я уставилась на него, гипнотизируя взглядом, и вдруг развеселилась, представив, что он сейчас, чтобы отвязаться, начнёт скороговоркой излагать мне принцип работы четырёхтактного двигателя: «за некоторое время до верхней мёртвой точки, называемое временем инициации, в камеру сгорания начинает впрыскиваться жидкое топливо, распылённое до капель, каждая из которых подвергается инициации, то есть нагревается, испаряясь с поверхности; при испарении вокруг каждой из капель образуется и воспламеняется в горячем воздухе горючая смесь…»
Спас куратора злой и жестокий Страшила, вернувшийся из душа; и, по-моему, его насторожила воцарившаяся в комнате мёртвая тишина, так что он пристально посмотрел на нас обоих. Под этим взглядом я почувствовала себя какой-то неверной женой, которую застали с любовничком.
— Чего это вы притихли? — спросил Страшила с подозрением.
Я собиралась чего-нибудь наплести, но святой брат Цифра, видимо, тоже ощутивший некую неловкость, опередил меня.
— Я рассказывал Дине об эволюции одного из обрядов при воинском посвящении, — бесхитростно ответил он и посмотрел на Страшилу так, как мог бы посмотреть Христос на готовящегося распинать его римского легионера.
— Не ругайся и не злись, я никому не скажу, и вообще считай, что я ничего не слышала, — добавила я, коварно рассудив, что лучше уж мой боец уверит сам себя, что я знаю намного больше, чем есть на самом деле: тем легче будет вытянуть из него потом всю правду.
Страшила тяжело вздохнул.
— Цифра, ты разве не понимаешь…
— Понимаю! — с отчаянием перебил его куратор. — И всё равно — будь это сколько-то сотен лет назад, она бы тоже во всём этом участвовала! Нельзя относиться к мечу, как к своему врагу или как к инструменту! Он тебе ближе всего и всех! Дух святой, если бы моя Струна слышала меня и понимала! А может, она и на самом деле слышит меня и понимает, — добавил он с такой горечью, что мне стало не по себе.
— Это вряд ли, — осторожно заметила я, ругая себя за то, что своими мудрствованиями в лесу по факту укрепила необоснованные надежды бедного парня. — Ну объективно.
— Откуда тебе знать наверняка? — отозвался тот с горечью. — Ты ведь живая, почему бы и ей не оказаться живой?
— Ну сам подумай, Цифрушка, ведь ты же умный взрослый человек, — взмолилась я. — Она не может быть живой хотя бы потому, что если бы я была на её месте, то давно уже не выдержала бы зрелища твоих душевных терзаний и успокоила тебя, заговорив. А молчать в такой ситуации может только бездушный кусок металла. Вот если б ты был на месте своего меча, неужели не заговорил бы?
— Возможно, она стесняется, — предположил Цифра. — Я читал про поющие мечи, для которых была характерна крайняя застенчивость.
— Цифрушка, дорогой, это всё очень мило, но вредно для психики, — шёпотом втолковывала ему я. — Без шуток, действительно опасно делать из предмета фетиш. Помнишь, сказано: не сотвори себе кумира, а? Вот и не твори. А меч у тебя неживой. Ты меня прости, но это так. Тебе бы жениться, у тебя бы сразу вылетела из головы ерунда о романтичных застенчивых душах в мечах.
Цифра грустно усмехнулся, и я поняла, что его не пробрало.
«Вот же мерзавцы, — подумала я с возмущением, — провоцировать настолько глубокое очеловечивание предмета! И не надо мне возражать, что здешнее наделение меча человеческими качествами не очень сильно отличается от нашего. Ещё как отличается! Я-то помню, как непринуждённо обратился ко мне Страшила при первой встрече: у него даже не возникло особого изумления по поводу того, что меч действительно может петь и говорить».
— Слушайте, а что они не спят, шершни эти? — невпопад спросил Страшила, посмотрев в окно. — Холод жуткий, у меня бы давно уже крылья отмёрзли, а они всё летают.
— Я думаю, дело в том, что они сыты, — отозвалась я, с удовольствием поддержав смену темы. — Вы же вышвыриваете из окна заварку вместе с остатками мёда — вот, видимо, они его едят. Я удивлена, как у вас вокруг монастыря не кишат самые разные насекомые, от муравьёв до ос.