— С места не сойти! — поклялась я. — Честное слово! Разрази меня гром! Проглоти меня акула! Блин, эта штука, защищающая нос…
— Она называется наносник, — негромко подсказал Цифра.
Меня просто, как у нас говорят, начало плющить от немого восхищения.
— Блин, это что-то… И ты прятал такую красоту в шкафу, а? И ты стесняешься её носить? Ты вообще нормальный или как?
— Ну потому что другие монахи неадекватно к этому относятся, — проворчал Страшила и снова прищурился: — Ты ничего не сочиняешь? Тебе правда нравится?
Я ничего не сочиняла. Меня всегда удивляло, насколько мужчинам идёт форма, а этот металлический наносник придал бы какое-то былинно-историческое выражение даже лицу олигофрена. Вот справедливо ехидствовал Чацкий, мол, «в жёнах, в дочерях к мундиру та же страсть»; а ведь кому как не мне знать, что он, расшитый и красивый, иногда действительно укрывает слабодушие и нищету рассудка. Но последнее-то при желании можно найти практически у каждого и в самых разных сферах; возможно, в армии всего лишь больше людей, которые не способны понять ограниченность своего так называемого умвельта в трактовке Дэвида Иглмена, кусочка мира, доступного их восприятию…
Я вышвырнула из сознания неподобные мысли, восторженно выматерилась про себя и попыталась донести до воинов-монахов всю степень моего поклонения бумажной шапке.
— Ты просто сумасшедше круто выглядишь, — горячо заверила я Страшилу. — Век свободы не видать. Пусть из меня сатана себе трубку сделает, коли вру я! Она тебе очень к лицу. У тебя в ней глаза, как у хищной птицы, высматривающей добычу.
Я решила не уточнять, что моя ассоциация была связана не со сходством глаз Страшилы с соколиными (как можно было бы решить), а с тем, что ловчего сокола я по умолчанию представляла себе в клобучке. Эта метафора изначально была ущербна, поскольку пресловутый клобучок закрывал птице глаза, и, соответственно, непосредственно во время охоты, когда пора было высматривать добычу, его снимали. Объяснять, что я по странной прихоти усмотрела в бумажной шапке сходство с соколиным клобучком, в котором сделали прорези для глаз (тем самым уничтожив всю его полезность для сокольника), я посчитала лишним.
— А знаешь, почему смеются? — ничтоже сумняшеся продолжала я металлическим голосом. — Потому что злонамеренные дураки, у которых ни кожи, ни рожи, ни глаз, ни ума, смотрят на тебя, молодого, стройного и красивого, и завидуют, и начинают молоть своими грязными языками: не идёт, смешно, ха-ха-ха! Им ведь выгодно, чтобы более привлекательного для противоположного пола противника поскорее убили, чтобы на его фоне не выглядеть замухрышками. А без защиты черепа это запросто! Сечёшь?
Цифра слушал меня с благоговением.
Кажется, я всё-таки убедила Страшилу в том, что не сочиняю.
— А почему шапка — бумажная?
— Она не совсем бумажная, — сказал Цифра, немного смутившись.
— Это я вижу.
— У настоящей бумажной внутри нет металлических пластинок, — объяснил Цифра. — Она делается просто из простёганной бумажной ткани. А эта — с металлическими пластинами, надёжнее защищает… но, короче, я не буду произносить её название при девушке.
Честно говоря, он меня заинтриговал, однако настаивать я не собиралась. Да и какая разница, как на самом деле называется этот их малахайчик? Я сомневалась, что эта информация относится к категории полезной.
— Боец, ты крут необычайно, — заверила я Страшилу. — Ну зачем же ты эту красоту снимаешь?
— Дина, так ведь и не принято в комнате головной убор…
— Слушай, вот я не знала, что ты ханжа, придерживающийся этикета всегда и везде! Если б у вас иконы были, ты бы небось на них крестился. Или ты как Конфуций: в основе всех добродетелей лежит этикет? Плюнь, боец, ты ж вообще служитель культа, вам головные уборы можно носить где угодно. Вон магистр ваш в лучиках ходит в помещении, и ничего.
Цифра скрипуче расхохотался.
— Не убирай, пожалуйста, эту чудесную шапку в шкаф, — попросила я. — Она поистине прекрасна, я на неё буду любоваться ночью. От неё веет моим домом. С чего начинается Родина — с окошек, горящих вдали; со старой отцовской будёновки, что где-то в шкафу мы нашли… Эта ваша шапка очень похожа на будёновку, хоть батя мой в жизни таких не носил.