На самом-то деле я понимала Страшилу и даже сочувствовала ему. Я помнила, как небрежно Сирано де Бержерак у Ростана страктовал увиденного им капуцина; и как пажи, которым он велел играть в мажоре, если появится женщина, и в миноре — если мужчина, начали играть что-то среднее, увидев монаха. Но меня удивляло количество вполне суровых бритоголовых мужиков в здешнем монастыре. Что, они каждый раз переламывали себя, облачаясь в это невнятное нечто и чувствуя себя воплощением среднего рода, как незамужняя девушка в Германии? Или они привыкали и понимали, что, в общем-то, ничего особенного в этой одежде нет?
— Когда ты видела меня в первый раз, я по традиции был вынужден носить рясу, — мрачно отозвался Страшила. — В ином виде за мечом не пойти. Но теперь всё, я свободен и по доброй воле больше это на себя не надену. Не все относятся отрицательно к этой одежде; а я вот отношусь, и многие другие воины тоже её презирают.
— Честно говоря, я тебя в ней и не представляю, — призналась я. — Поэтому и не поняла сразу, что она делает у тебя в шкафу. А у вас нет каких-нибудь систем контроля за тем, служите вы по книге в комнате или нет?
— Нет, нет, — поспешно заверил меня Страшила.
— Ну вот и забей на всё. Духу святому, думаю, как раз удобнее, когда меньше молятся. У меня бы на его месте голова давно уже лопнула от молений. Вон лилии полевые и птицы небесные ни о чём не молятся, а как-то живут. Правда, как справедливо заметила героиня рассказа Оскара Уайльда, разве мало воробьёв погибает от голода зимой? И однако все там будем, молись не молись.
Страшила рассмеялся своим нормальным, человеческим смехом.
— Ты так обстоятельно рассуждаешь…
— Да я испугалась, что оскорбила тебя своим бестактным замечанием, — объяснила я, — и ещё не отошла от шока.
— Ты меня не оскорбила, Дина, — серьёзно сказал Страшила, глядя на меня ласковыми глазами. — Ты права — совершенно. Просто имей в виду, что я не из прихоти отказываюсь от департаментов.
— А магистр тоже носит этот стихарик?
— Ну конечно. У него он немного другой, но…
— Да нет же, на нём была бронекуртка в мечах и лучики! Ты кому что рассказываешь, я вообще-то присутствовала при твоей инициации!
— Он ведь тогда не службу проводил, — объяснил Страшила. — Передача меча, завершающая посвящение, к службе никак не относится. Поэтому он и был одет соответствующим образом. Лучистый венец ему положен к торжественным церемониям.
— Он тогда представлял скорее светскую власть, а не духовную, поэтому и был в воинской куртке и при лучах? — уточнила я, подумав.
— Именно, — одобрительно кивнул Страшила. — Щуку лично я в этом… стихарике никогда не видел, но прежнего нашего магистра Луковку — доводилось. А теперь давай спать.
— И, милай, пока ты будешь расстёгивать пуговки, я успею задать ещё массу вопросов, — ехидно возразила я. — А вы эту рясу сверху перетягиваете обычным ремнём или какой-нибудь верёвкой?
— Пояс вместе с этим носить запрещено, — хмуро ответил Страшила, стягивая сапоги. — Но многие, насколько я знаю, надевают его прямо на голое тело, чтобы просто чувствовать, что он на тебе есть, и ты не стоишь перед кем-то распоясанный. Весьма неприятное ощущение, знаешь ли.
Он принуждённо зевнул и улёгся на бок, очень мило подложив предплечье под голову.
— Спать на левом боку вредно, — предупредила я. — Пожалей своё бедное сердце, которому так тяжелее перегонять кровь по организму.
Страшила посмотрел на меня и, не споря, перевернулся на спину.
— Боец, — невинно сказала я, — а ты не отказался бы отслужить завтра домашнюю службу во спасение моей души?
— Дина! — застонал Страшила.
— Ну прости, не смогла удержаться, — покаялась я и добавила сладким голосом: — Хотя ты всё же рассмотри моё предложение.
— Вот перестану ухаживать за тобой за такие предложения, покроешься ржавчиной — тогда узнаешь.
— Я больше не буду, — заныла я. — С места не сойти.
— И не сойдёшь, — посулил Страшила. — Возьму и прекращу ходить с тобой в лабиринт.
— Ого, угрозы? — искренне восхитилась я. — Так тебе же хуже будет, если бросишь тренироваться.