— Ещё обратят, — сумрачно заверил меня Страшила.
Он швырнул шапку на матрац и принялся развязывать свой съёмный башлык-подшлемник. Выглядел он, с моей точки зрения, по-дурацки, но зато однозначно отличался практичностью: лучше уж стирать отдельно его, чем всю шапку со вшитыми в неё металлическими пластинами, которые, того и гляди, заржавеют, как бы их там ни лакировали.
— Ну коли обратят — вызовешь и устроишь им первое причастие, — беспечно мурлыкнула я. — Потому что я уже ничего не боюсь. Нам не страшен серый волк, серый волк!..
Страшила посмотрел на меня с удивлением и даже некоторой опаской.
— Боец, хотела тебя кое о чём попросить.
— Слушаю.
— Вид, открывающийся из окна, девять восемьдесят одна. Это шутка, кидать меня вниз не надо, я ещё хочу пожить. Дай-ка мне обзор на ваш ПГТ, интересно посмотреть на него сверху.
Поселение было инфернально затянуто дымом из труб, но вид с высоты шестого этажа всё равно открывался впечатляющий. Я сострила про себя, что план местного поселения явно чертили масоны с их циркулями-наугольниками: от монастыря лучами расходились ровные улицы, словно проведённые по линеечке, и через равные промежутки их пересекали такие же ровные кольцевые улицы. (Жалко вот, что циркуль не применяли при создании местной системы измерения времени). Всё это напомнило бы мне расчерченность парка во французском стиле (который мне не сильно-то нравился: я предпочитала беспорядок английского), если бы сами дома и зелёные насаждения вокруг них не создавали хаос внутри участков, ограниченных улицами. Тут, судя по всему, было модно строить дом так, чтобы он располагался под углом и к кольцу, и к ближайшим лучевым улицам: создавалось впечатление, что постройки словно бы небрежно накидали на клумбы крышами вверх.
Вдали, отделённая от поселения линией акведука, простиралась осенняя блёклость сжатого поля с красно-золотым лесом на горизонте.
— У вас очень красивый акведук, — похвалила я. — У нас в Москве они тоже есть: вот неподалёку от нас Ростокинский, его построили при Екатерине Второй. Но превалируют не особенно эстетичные трубы.
Я смотрела на местный изящный акведук с ответвлением от основной ветки, которое вело к монастырю, и невольно сравнивала с ним скучные трубки московских теплотрасс в окружении фонарных столбов, похожих на кривые двузубые вилки. Да и от однотипных блёклых коробок никуда не деться даже в столице. Мне вспомнились утопические предложения вечного Даниила Андреева, мечтавшего соединить удобство для жизни с эстетикой, которой до сих пор недоставало Москве. Поэтому-то мне безумно нравился Краснодар, ставший моим своеобразным Танелорном: ибо я не знала в России ничего краше парка Галицкого — по крайней мере, из рукотворного. Мне казалось, что человек, увидевший его хоть краем глаза, не может не захотеть стать лучше, чтобы просто соответствовать этой красоте, которую сделали для него, человека. Впрочем, я подозревала, что, отучившись, уеду всё же не в Краснодар, а куда-нибудь на Крайний Север, потому что идеальным городом в моём представлении был тот, в возведении которого я бы активно участвовала по мере своих способностей. Хорошо моим родителям, познакомившимся на строительстве БАМа… впрочем, нет: они-то были вынуждены наблюдать, как рушится всё то, что они создавали.
— Скажи, а у вас по акведуку идёт и горячая, и холодная вода? Или ты не знаешь?
— Почему же, знаю, — отозвался Страшила. — Только холодная. Совершенно точно.
— А откуда берётся горячая? У вас есть горячие ключи, как в Винтерфелле, Исландии, британском Бате или на Камчатке? Я имею в виду, может, именно горячая поднимается по трубам из-под земли?
— А-а. Нет. Там вроде бы бог милостью своей сделал так, что при поступлении в определённую трубу вода делается горячей.
— Слушай, вот достали вы меня этой своей божьей милостью! — разозлилась я. — На нагрев воды энергия требуется: ваш боженька давно б уж надорвался! А на плане монастыря, который вам показывали, нет ничего типа проектной документации, экспликации?