— А ты блондинкой была? — заинтересовался мой боец.
Я не поперхнулась только потому, что эта опция у меча отсутствует.
— Натуральной, — подтвердила я мрачно. — От природы такая. Давай всё же вернёмся к орбите. Одно из двух: либо ты местный гений, либо заброшен сюда нашими спецслужбами и уже прекрасно знаешь всё, что я тебе рассказываю. Сознавайся! Я тебя раскусила.
— Дина, это ведь совсем не сложно, — со смехом открестился Страшила и потёр висок. — А можно, я у тебя спрошу кое-что ещё?
— Зная твои дотошные вопросы, не обещаю, что отвечу, но насколько смогу — постараюсь.
— Какого цвета у тебя были глаза?
Я осмысливала его вопрос едва ли не дольше, чем если бы Страшила попросил меня закрутить в уме классическую скатерть Улама в архимедову спираль Сакса. И чтоб чисел было для начала штук двадцать…
— А тебе зачем? — спросила я наконец с подозрением.
— Да просто интересно, — объяснил Страшила со смехом. — Сама же говорила, мол, красивая.
Куда-то нас не туда потянуло…
— С физикой у меня сложные отношения, но вообще-то я умная, — заверила я его. — А если умная, как я могу быть некрасивой? Мужички-то, святой брат Страшила, в большинстве своём ведутся на смазливую внешность, не стоит недооценивать этот инструмент. А мне, слава-те господи, и краситься-то особо не надо. — Я не стала уточнять, что совсем перестала краситься, после того как сделала перманентный макияж губ и межресничку. — Серо-голубые у меня глаза, и давай лучше оставим эту тему. Вон об орбитах поговорим. Пусть я и не так много в них понимаю, но всё же.
— Вот опять, — Страшила с досадой качнул головой. — Ты хоть понимаешь, что твоя самокритика просто обидна? Я-то ведь в орбитах вообще ничего до тебя не смыслил.
Я прикусила несуществующий язык. До этого я как-то и не догадывалась, что это может его задевать. Хорошо хоть, сказал! А то бы умная я так и не додумалась сменить линию поведения.
— Дина, ответь, есть тема, которую ты знаешь прекрасно? Где ты не говорила бы через каждое слово, что не уверена?
— Нет, — хмыкнула я, мигом развеселившись. — В том и прелесть любой темы. И вообще-то я нахожу эстетику именно в этой неопределённости и неустойчивости: этакое непереплываемое море по Павлу Флоренскому, суетливость непрекращающегося движения, вечная недостроенность вавилонской башни. Но когда пытаешься передать вот хотя бы тебе малую толику накопленных человечеством знаний, то осознаёшь, что точных данных в памяти недостаточно, и вот в этом уже никакой эстетики нет. У меня в памяти нет практически ни одного факта, в котором я была бы твёрдо уверена.
— Ну как этого ни одного?
— Ни одного, — ехидно отозвалась я. — Вот назови любой.
— Дважды два.
Я пару секунд размышляла, а потом разразилась победным звоном и принялась пересказывать Страшиле объяснения фальшивого принца Севира из «Нелюдя» Латыниной. Полагаю, средневековому монаху, не имевшему понятия о клеточной структуре живых организмов, было объективно сложно воспринять эти объяснения, но я очень старалась. Страшила слушал внимательно, время от времени кивая; на лице его отражалась усиленная работа мысли.
«Вообще я мог в году последнем в девицах наших городских заметить страсть к воздушным бредням и мистицизму — бойтесь их! — язвительно процитировала я про себя. — Такая мудрая супруга в часы любовного досуга вам вдруг захочет доказать, что два и три совсем не пять… Эх, Михаил Юрьевич, циник вы всё-таки».
— Короче, чудила, — подытожил Страшила, выслушав мои объяснения, — я не понимаю, почему ты постоянно воешь, что ничего не знаешь. Я бы сказал, что ты знаешь достаточно. И тебя интересно слушать.
Слова Страшилы размягчили мою душу до состояния сливочного масла в чашке свежезаваренного чая.
— А кто-то в лесу жаловался, что я ни черта не знаю, — ехидно пробрюзжала я. — Да ладно, не оправдывайся. Вовенарг вот говорил: что одним кажется широтой ума, то для других лишь хорошая память и верхоглядство. Посмотреть с одной стороны — вроде есть и эрудиция, и широта ума, а с другой — просто человек нахватался всякого по верхушкам. Я вою, потому что осознаю, что кроме первого подхода есть и второй.