Глядя на Страшилу и стараясь не замечать, как мир снова начинает нехорошо качаться, я вдруг вспомнила серию «Чародей Грамарая». Со вчерашнего дня я чувствовала себя Родом Гэллоуглассом, который, объяснив Гвен азы науки, осознал, что она понимает всё намного лучше него самого. Хоть с тем же микромиром. Вот я бы, интересно, поняла, если бы какой-нибудь инопланетянин начал объяснять мне их научные доктрины, рассказывать про историю их мира, да с разными мудрёными терминами и именами?
— Цифра, ёлки-мигалки, чем у тебя голова занята? — недовольно спросил Страшила, отступив.
— Виноват.
Я, честно говоря, не заметила, что у Цифры чем-то занята голова: по мне, он двигался как обычно. На сей раз у меня хватило наглости спокойно рассматривать, как сражаются воины-монахи. Ко всему-то подлец-человек привыкает: хорошо, что это работает не только в негативном смысле. Вообще-то быть мечом — не так уж плохо; Страшила удерживал меня крепко и бережно, что само по себе было прельстиво, как выразился бы приснопамятный Ли Вонг Янь, да к тому же ещё всё действо выглядело очень красиво. Хотя надо смотреть правде в глаза: они клинки берегут, боятся повредить; поэтому-то у меня такая лафа. То-то будет веселья в реальном бою, где люди не боятся, а напротив, стараются испачкать клинки в чужих мозгах и крови! Ну дай бог, до этого не дойдёт, я успею принять меры…
— Цифра, ну моль небесная!
Поранил он его, что ли?
— Что ты… как ребёнок? — с досадой спросил Страшила.
— Виноват, не могу собраться, — мрачно сказал куратор.
— О самоубийствах поразмышлять решил, что ли?
— Ну, не так конкретно… о смерти, — невесело хмыкнул Цифра.
— А что о ней думать? — пожал надплечьями Страшила. — От неё всё равно никуда не деться. Придёт — тогда и размышляй, сколько успеется.
— Ну, смерть, однако, гость не очень-то приятный, — возразила я. — Даже если придёт, необязательно её впускать, можно просто плюнуть в морду. Хотя, конечно, рано или поздно все там будем.
Я придерживалась подхода бодрой тётушки Тилди Рэя Брэдбери, вырвавшей своё уже вскрытое тело из лап патологоанатомов, Сунь Укуна, со скандалом вычеркнувшим своё имя из книги мёртвых в царстве Янь-Вана, и всех тех хитрых мужичков из русских народных сказок, которые обводили вокруг пальца хоть смерть, хоть чёрта. Когда ангелы скажут тебе: «Собирай манатки, пора!» — ты открой пошире дверь и наладь им пинка… Вот это достойное отношение к смерти, а не упадочническая готовность сложить лапки на груди и ложиться в гроб.
— Все, — равнодушно согласился Цифра. — Знаешь… у меня из пояса недавно седьмая бляшка выпала…
— Начинается! — Страшила с таким бешенством сжал рукоять, что я подумала, что сейчас он швырнёт меня на землю. — Абзац и новая строка!
— Цифрушка, успокойся, — поспешно обратилась я к альбиносу. — Ну попробуй хоть ту штуковину с пламенем. У нас такое называли эффектом Вертера: действительно опасно думать о чужих самоубийствах. — Поэтому я всегда веселилась, видя в программе восьмого класса рассказ «Пенсне»: очки-то там в конце сами разбились, читай, пропаганда самоубийств. — Ты чего? Смотри, какое небо красивое, ветерок, ёлочки, всё живое радуется. Зачем удостаивать смерть размышлениями, вообще уделять ей время: явится — плюнешь ей в морду и пошлёшь на три буквы! И седьмая бляшка-то тут при чём? Примета, что ли?
— Примета, — с тихой покорностью судьбе подтвердил Цифра. — Считается, что особой опасности для жизни воина нет, пока из пояса не выпадет семь бляшек. Ты их, конечно, снова крепишь, но… А от последней ещё и откололся кусочек, когда она об пол ударилась…
Он повернулся к нам левым боком и трагически дотронулся до абсолютно целой на вид заклёпки, изображавшей зелёный глаз; видимо, где-то на эмали была микроскопическая трещинка.
— Цифр-ра, — сказал Страшила, явно стараясь говорить спокойно, — если ты сейчас же не уймёшься, то я при тебе начну разгибать лапки бляшек на моём ремне и кидать их наземь, чтобы ты убедился, что никакой опасности для жизни вся эта ерунда не представляет.
— Браво, боец! — одобрила я. — Цифрушка, послушай здравомыслящего человека!