Куратор вяло улыбнулся и вытер мизинцем пот с носа, прикрытого наносником. Бедняги, жарко им: это я, как на курорте, и в ус не дую…
Я снова задумалась. Мне хотелось говорить, общаться, а после тренировки по плану должна была быть новая отсрочка — завтрак… и опять размышления в одиночестве. «По плану — тоска зелёная, — съязвила я, — потом тоска красная, чёрная и тоска заморская — баклажанная». Точнее, кабачковая.
А то-то весело было бы ржаветь в лесу! Сейчас-то хоть можно говорить со Страшилой. Я полагала, что для него байки о нашем мире оказались чем-то вроде нашей фантастики-фэнтези, и он увлёкся ими, как толкинист — вопросом культурной и национальной идентичности Тома Бомбадила. Своеобразный эскапизм; ну и слава богу. Потому что когда ему надоест, то я, наверное, скончаюсь от тоски..
— Хватит, это не смешно уже, — со сдержанной яростью сказал Страшила, отступив. — Я тебя сейчас мог серьёзно ранить. У тебя соображение есть или нет? У меня боевой меч в руках! Или ты думаешь, что, фехтуя с другом, можно совсем расслабиться? Зачем тебе тогда тренировка?
— Надоело мне всё, Страшила, — негромко ответил Цифра. — Вообще всё. Потому что действительно: зачем мне тренировка? Она мне не поможет. Она мне не-ин-те-рес-на.
Он смотрел куда-то вбок тусклыми, равнодушными глазами, и что-то надломленное в его фигуре почему-то напомнило мне грустного журавля Стэнли, которого я много раз видела в зоопарке.
— С друзьями тренироваться вообще не рекомендуется, — заметила я, как бы про себя. — Именно потому что это расслабляет. Один мой знакомый, занимавшийся айкидо, баял, что если человек совершает ошибку во время тренировки, то сенсей, образно говоря, не сделает ему поблажки, а как следует накостыляет, используя все преимущества, полученные от этой ошибки. Потому что иначе человек может допустить тот же промах и в реальной драке, где он обойдётся намного дороже.
— Очень разумно, — одобрил Страшила, и я мысленно послала воздушный поцелуй этому моему другу-айкидошнику. — Что, стимул тренироваться исчез? Может, мы зря тебя называем Цифрой, ты злобу растерял?
До меня не совсем дошёл смысл вопроса, но куратор его понял вполне.
— Называйте, как хотите, — проскрипел он равнодушно. — Короче, думай, с кем тебе теперь тренироваться… я не могу больше. Какая разница, как подохнешь?
Цифра закинул Струну на надплечье, подобрал с земли ножны и, держа их в руке, побрёл из лабиринта.
Страшила поводил шеей, как будто воротник куртки вдруг стал ему тесен.
— Уши заткни, Дина, — сказал он спокойно, положил меня на надплечье, а потом бегом кинулся за Цифрой.
Я, само собой, тут же, фигурально выражаясь, навострила ушки. А что такого в простом любопытстве? Потом, я ведь меч и не могу не слушать. Это уж не моя вина.
Но Страшила оказался умнее. Потому что, догнав Цифру, он преградил ему путь и заговорил по-латыни. Я чуть не взвыла от отчаяния. Вот если б я знала латынь, сейчас бы всё поняла! И, кстати, не гадала бы, что там магистр баял в часовне!
Я попыталась интуитивно, по знакомо звучащим корням, угадать, что говорит Страшила. Ну я же учила итальянский! Да и в русском достаточно слов с латинским происхождением!
Но ни черта я, разумеется, не поняла. Во-первых, потому что воспринимать на слух сложно. А во-вторых, то, что я интуитивно угадала, ни во что не складывалось. Я даже не поняла, к чему Страшила несколько раз поминал Люцифера. Может, он имел в виду утреннюю звезду? Или это у них такое латинское ругательство? Я разобрала «гладиус», «меч», своё имя, а ещё что-то о суициде и эгоцентризме. Причём тон у Страшилы был — заслушаешься; волшебное сочетание иронии и сдерживаемой ярости. Я, осознав, что всё равно ни черта не пойму, начала просто слушать его голос, как музыку.
На Цифру инвектива Страшилы тоже произвела впечатление. Глаза у него стали живыми, и он смущённо улыбнулся.
— Виноват, — отозвался он, любезно заботясь о том, чтобы и я его поняла, — и ты, Дина, извини. Ну, расклеился немного ваш старый Люциферыч. Что ж поделать?
— Точно расклеился, — проворчал Страшила. — Ты вообще понял, что и кому сейчас сказал? Старый он!
Он выразительно скосил глаза в мою сторону, и до меня дошло, что он имеет в виду: мы же с Цифрой вроде как ровесники. Я засмеялась от души, а потом чуть ли не до слёз растрогалась деликатности Страшилы. «Он что — думает, меня можно ранить такой ерундой, как упоминание моего якобы преклонного возраста? — развеселилась я. — Да я и в сорок, и в семьдесят скрывать его не буду: не царское это дело! И в двести не буду, я ведь собираюсь дожить до двухсот!»