— Виноват, — выдохнул Цифра и потряс головой. — Сам уже не понимаю, что говорю.
— Потому что воин должен не говорить, а сражаться, — припечатал Страшила.
— Ну, это спорный вопрос! — развеселилась я. — Почитал бы ты газетки времён нашей Ичкерии, прославлявшие къонахов, воинов-мыслителей! Там даже был образ идеального чеченца: историка, министра, писателя, который в момент испытаний берёт гранатомёт и сжигает из него танки врага, вторгнувшиеся на его землю. И никакой рефлексии! — Это, пожалуй, похлеще, чем кухарка, управляющая государством. — Цифра, я не обижаюсь, но ты можешь во окончательное оставление грехов нормально завершить тренировку.
— Вот даже меч дело говорит, — прокомментировал Страшила.
— Я тебе это «даже» припомню, — зловеще пообещала я.
Тренировку монахи закончили без эксцессов; Цифра снова улыбался, и всё равно в нём чувствовалась некая беспомощность. Я присмотрелась внимательнее: какой-то он вымотанный, явно недосыпает. Ой, да небось шастает по местным ночным клубам, где и курит эти свои самокрутки.
— Позови-ка Цифрушку к нам, — сказала я в висок Страшиле; мы уже зашли в монастырь, а в коридорах было людно. — Хочу с ним пообщаться по душам. Даже можно сразу сейчас, это ненадолго.
— Опять будешь выпытывать про клятву и посвящение?
— Ну что ты, век свободы не видать, — поклялась я, и наивный Страшила решил, что я тем самым пообещала не выпытывать это.
Цифра посмотрел на меня с некоторой опаской, но безропотно последовал за нами.
Нам навстречу мчались наперегонки двое озорных киндеров, но до нас они не добежали: их ловким движением притормозили шагавшие впереди воины, явно тоже возвращавшиеся с тренировки:
— Не бегайте, расшибётесь.
— Бегать ступайте в лабиринт.
— Значит, в лабиринте расшибёмся, — дерзко прокомментировал себе под нос один из мальчишек, и я едва не хрюкнула вслух от смеха.
Настроение у меня немного улучшилось, а когда мы зашли в комнату, поднялось ещё на несколько пунктов, потому что в цветное окно било солнце, зажигая витраж, и выглядело это просто волшебно. К тому же в воздухе летала пыль (ничего удивительного с учётом здешней манеры убираться), которая в лучах солнца смотрится до неправдоподобности красиво.
Мой боец, как я и рассчитывала, отправился прямиком в душ, так что у меня оказалось несколько минут общения вне его неусыпного ока.
— И чего это ты такой смурый? — без обиняков спросила я. — Смысл жизни потерял? Я же тебе сказала, что делать!
— Я помню про нашу договорённость и действую, — заверил меня Цифра. — Просто пока не хочу впутывать в это вас со Страшилой.
— Страшилу и не надо, а меня — впутывай, — распорядилась я. — Докладывай, где ты всё время пропадаешь, я за тебя волнуюсь. Понимаю, что это твой родной мир и ты тут ориентируешься лучше, но так многие считали, а в Мавзолее у нас гниёт один Ленин. Мне как стороннему наблюдателю легче заметить, что не так, и принять меры. Тем паче что вам, покровцам, наверное, и психологически тяжело чувствовать себя антитеистами, у вас-то нет семидесяти лет советской власти за спиной.
Цифра тяжело вздохнул.
— Да я ведь, Дина, — он понизил голос и наклонился ко мне, — и сам понимаю всё, что ты говоришь по поводу бога. В нашей стране слишком много несправедливости, горя и боли, чтобы считать, что этот порядок устанавливал бог. Уж скорее это был дьявол, а наша республика — преисподняя в буквальном смысле слова.
— Ой, Цифрушка, вот не надо приплетать богов и чертей: люди сами успешно превращают свою жизнь в ад, и это не только у вас так. — Мне очень нравился триптих Босха, где центральная часть, изображавшая нашу земную жизнь (читай, демонстрацию использования людьми разума, полученного на левой створке), фактически составляла одно целое с адом на правой створке. — Я про то и говорю: вас качает в тупую сакрализацию, а ведь у вас обычное государство, не хуже и не лучше других на его ступени развития; его надо всего лишь закинуть на следующий виток. Не дрейфь: рассказывай мне свои революционные планы, авось и подскажу что дельное. У нас в истории было достаточно переворотов, а я стараюсь учиться на чужих ошибках.