Хотя я и использовала термин «революция», он относился сугубо к радикальности планируемых изменений; методы в моих планах были исключительно мирные, тем паче что революции-то бывают и бархатные.
— Позже расскажу, — пообещал куратор и улыбнулся. — Но не сейчас… сначала хочу убедиться, что это всё безопасно.
— И когда же?
— Через месяц, — сказал Цифра, подумав. — Максимум — полтора. Обещаю.
Я немного поскрипела про себя зубами, но рассудила, что уж полтора-то месяца можно и потерпеть.
— А деньги наши ты уже потратил? Да? Ясно… На что хоть, колись?
— На доброе дело, — серьёзно ответил куратор. — Виноват, не могу сказать. Потратил всё.
— На революцию, что ли? — вкрадчиво спросила я, чувствуя себя немецким спонсором Ленина.
— Нет, Дина, — вздохнул Цифра. — Знаю, ты хотела бы, чтобы на революцию… поэтому лучше промолчу, чтоб не ввести тебя в искушение.
Скрип моих воображаемых зубов усилился. Мне мигом представилось, как этот вот идейный идёт и просто отдаёт мои драгоценные денежки первому встретившемуся нищему, который пропивает их в кабаке. Ох, наверное, мне и впрямь лучше не знать, что он там с ними наворотил. Добрые дела-то надо делать с умом, первый принцип — «не навреди»! Вот ООН: сделали доброе дело, снизили детскую смертность в африканских странах, а в итоге имеем перенаселённость, голод и людей, умирающих уже от голода. Теперь остальные страны должны кормить их, посылать им гуманитарную помощь, какую-нибудь генно-модифицированную засухоустойчивую кукурузу. А что в результате? Правильно, непонимание: зачем работать, если еду привезут и так?
Чтобы время не пропадало зря, я, пользуясь отсутствием моего деликатного бойца, решила уточнить один момент.
— Цифрушка, мы недавно обсуждали, как ваша чудесная республика трудоустраивает сирот женского пола, — вкрадчиво произнесла я, — и Страшила не ответил мне на один вопрос. Я правильно поняла, что они, как бы это сказать, служат республике своим прекрасным телом?
— Правильно, — меланхолично подтвердил Цифра и склонил голову набок. — Есть даже печальная легенда о молодом воине-монахе, который после посвящения решил… вкусить всех радостей жизни. — Меня всегда умиляли эти витиеватые эвфемизмы. — Выбрал необыкновенную красавицу, сразу ощутив к ней сердечное влечение, и уже после того, как они возлегли вместе, она увидела у него на шее, в основании черепа, небольшую родинку и стала задавать ему вопросы о его детстве…
— Господи, Цифра, да что ж у тебя всегда такие жуткие байки? — перебила я его возмущённо. — Кошмар какой-то! Что, она оказалась его матерью?
— Старшей сестрой, — ответил Цифра, немного шокированный моим предположением. — Матерью — это уж слишком…
— Ну а что: царь Эдип вот… гхм… возлёг с родной матушкой, — хмыкнула я. — А дочери библейского праведного Лота — со своим батюшкой. И даже детей от него имели, что, собственно, и являлось их целью. А вот царь Эдип выколол себе глаза, когда ему объяснили, что к чему и с кем он прижил своих детишек.
Ну да, матерью-то воина-монаха эта мадам быть не могла, они же тут все сироты по умолчанию. Я чуть не затянула вслух «Старую песню» Вознесенского про янычар: «Братья насилуют сестёр, и никто не знает, кто чей брат…»
— А они вскрыли себе вены — оба, — с грустью сообщил Цифра. — Дальше идут разночтения: некоторые авторы считают, что они были виновны перед лицом духа святого, а некоторые — что истинным виновником является развращённое общество, и не нам, грешным, судить этих несчастных.
Я вдруг вспомнила, как мама когда-то отчитывала батю за то, что он совершает грех, молясь за своего отца, дедушку Гену, который повесился спьяну; я, устав слушать через стену её раздражающий монолог, ворвалась в комнату и заорала, что не церковникам решать, смилостивится ли Господь бог, если уж допускать его существование, над грешником или нет, он уж как-нибудь без них разберётся, чай, не маленький; а для таких вот шибко правильных была сказана фраза: кто, мол, сам без греха, первым брось камень.
— А у вас среди авторов нет блаженного Августина? — осведомилась я. — Трактат «О граде божьем» или что-то такое — не читал? Он просто знатно расписывает своё видение темы самоубийств. Про Самсона, помню, наваял, что он был ведом духом святым, поэтому его самоубийство не считается грехом. Про убийства несчастных филистимлян я вообще не говорю. Ну так что с этими любителями инцеста?