— В зависимости от подхода автора их тела в легенде превращаются либо в дорожную пыль, либо в звёзды на небе.
— Подумаешь, дорожная пыль! — хмыкнула я. — Под деревцем могилушка — как хорошо! Солнышко её греет, дождичком её мочит, весной травка вырастет, мягкая такая… — Цифра смотрел на меня расширенными глазами. — Да шучу я, успокойся, это цитата. А вообще-то самоубийство — это просто очень глупо. Я даже не могу придумать поступка глупее. Никто не мешал тому воину с его сестрицей бросить их привычную среду обитания и пойти искать счастья по свету.
Цифра тяжело вздохнул и неровно повёл головой, как будто воротник внезапно стал ему тесен.
— Если бы Струна заговорила, — сказал он вдруг, — ни секунды бы здесь не остался… сорвался бы, куда глаза глядят.
— По мне, ты нашёл хороший предлог, чтобы ничего не предпринимать, — заметила я. — Брось, друг, жизнь одна, надо делать, что хочется; потом-то будет поздно. Давай все вместе сорвёмся, куда глаза глядят, а? Может, у тебя есть какие-то конкретные планы, хоть примерный маршрут? Чего вообще ты ждёшь от ухода из монастыря?
— Ничего я уже не жду, — тихо признался Цифра и опустил голову на руки. — И идти мне некуда… никого в целом свете у меня нет. Дина, чем я мог так согрешить в прошлом, что вся моя жизнь здесь — одна сплошная му́ка?
— Ну успокойся ты, — увещевала его я. — Ты просто принимаешь всё близко к сердцу, а нужно жить легко, играючи. Не говорит меч — и чёрт с ним, полно живых тёплых девушек, зачем тебе сдался холодный металл? Ищи везде плюсы и шансы, ведь возможности-то лежат под ногами.
Куратор тяжело вздохнул, а через пару мгновений в комнату шагнул Страшила и беспечно улыбнулся нам, взъерошив ладонью влажные волосы:
— Ну что?
— Обсуждаем эскапизм, — отозвалась я. — И осуждаем.
Цифра согласно кивнул и поднялся.
— Когда за тобой зайти? — уточнил Страшила.
— В столовую-то — минут через пятнадцать, — проворчал куратор и мрачно глянул куда-то в потолок. — И знаете… я завтра утром не смогу прийти в лабиринт. Но через день — всенепременно.
Мы смиренно согласились, и Цифра ушёл.
— Когда мы возвращались из лабиринта, там на ручке одной двери была повязана синяя лента, — сказала я. — Она что-то означает?
— Значит, воина, который там живёт, зачем-то приходили вызывать, а его в комнате не оказалось, — объяснил Страшила. — Вернётся, увидит и поймёт, что надо пойти доложиться. Некоторые воины фактически живут вне монастыря, просто раз в день приходят вот так проверить ручку двери. У нас можно свободно отсутствовать сутки, это не запрещено.
— А не рискованно доверять такое важное сообщение тряпке, которую любой может снять и унести?
— Рискованно, — согласился Страшила со смехом, — хотя вообще ленты у нас не принято воровать. И потом, по правилам ленту отвязывают, приоткрыв дверь, чтобы всем проходящим мимо было видно, что у тебя есть право это делать, что ты хозяин комнаты. Но некоторые, особенно подростки, всё равно потихоньку их снимают. Так что на всякий случай привязывают две ленты: снаружи и внутри. Ключи от комнаты, как ты понимаешь, у службы охраны есть.
— Ясненько… слушай, а что ты сказал Цифре сейчас в лабиринте? — невинно спросила я, делая вид, что не понимаю, зачем мой боец использовал латынь. — Очень круто звучало, мне даже стало интересно.
— Так, я это… Дина, короче, время, — поспешно открестился Страшила и, напряжённо улыбнувшись мне, как в рекламе зубной пасты, просто сбежал из комнаты.
Я поскрежетала несуществующими зубами. Ну ладно. Подумаешь, какие мы скрытные!
Пока Страшилы не было, в дверь, как нарочно, кто-то постучался. Я на всякий случай притаилась. Но, видимо, это всё-таки приходили не с обыском, потому что, не получив ответа, неизвестный ушёл. Я уже знала, что бритоголовые по регламенту стучатся пять минут и только потом отпирают дверь сами: здесь шутили, что как раз для их удобства в коридорах вообще висят часы.
— Там кто-то стучался в дверь, — меланхолично сообщила я Страшиле, когда он вернулся с завтрака, — а может, это прилетал дятел.
Мой боец равнодушно пожал надплечьями.