И про ИГИЛ я тоже не стала упоминать. Не так-то приятно сообщать человеку с другой планеты, что у тебя на родном шарике возник средневековый монстр, одним своим существованием грозящий разбить институтское определение современной политии как непременно территориального образования.
В итоге мы сошлись на том, что отметим частично признанные государства кружочками с названием на выноске. Я бы не согласилась и на такое, но Страшила подкупил меня аргументом, что забудет эту ценную информацию, если не запишет её. Только когда почти всё уже было отмечено, я сообразила, что он безупречно помнит названия вроде Дхрувалоки — и вряд ли в своё время запоминал их, делая записи под звёздным небом.
— Ладно, хорошенького понемногу, — сухо произнесла я. — Имей в виду, что, по моему твёрдому убеждению, ваш Покров — просто один из материков на вашей планете. Например, как Австралия. Обрати внимание, что карту вполне можно перевернуть, тогда юг оказывается севером: это чтобы ты понимал, насколько всё относительно. Знаешь… мне от вида этой карты как-то нехорошо. Слушай, убери её. Можешь даже сжечь.
— Не буду я ничего сжигать. Успокойся, Дина, я думаю, это нормально.
Страшила смотрел на меня с сочувствием.
— Вот только не надо меня жалеть, — огрызнулась я. — У меня, считай, уникальная стажировка.
— Ты по родной стране тоскуешь, верно?
Сформулировал, собака. Оформил в слова тупое зудение души. Я с удовольствием бы оставила вопрос без ответа, притворившись глухим пенёчком, но Страшила глядел прямо на меня, явно ожидая реакции.
— Правильнее сказать: по родному миру, — угрюмо ответила я. — По всей этой кожуре яблока с лесами, полями, горами, морями. По всем её климатическим поясам. По всему её амплитудному рельефу. И по лоскутному одеялу государств и причудливой сетке государственных границ, включая участки, где она ещё не прошита. — И включая те, где из одного лоскута кроят несколько и прошивают границу кровью. — Вот я — здесь, а дом мой — там… если его не взорвали ещё стаей металлических кальмаров.
— Я тебя спросил не про сетку, — терпеливо сказал Страшила, — а про конкретную страну.
— Страна, товарищ инквизитор, это как квартира в многоквартирном доме, а люди, которые не чувствуют, что за порогом квартиры — тоже их пространство для жизни, обычно гадят в коридорах, на общих балконах и клумбах. И я тоскую и по квартире, и по дому в целом, усёк? Очень надеюсь, что там не обрушили несущую стену.
— Значит, Родину свою ты любишь не так сильно, как я сначала решил, — заметил мой боец.
— Ну-ну, — отозвалась я. — А скажи-ка мне, что, по-твоему, есть Родина?
— Родина, Дина, это место, где ты родился, живёшь и за которое умираешь.
— Отлично сказано, — искренне похвалила я, — а вот если взять историю моей страны? Допустим, ты родился в тысяча девятисотом году, в Российской империи. Грянула Февральская революция. Императора свергли, тычут в лицо какую-то непонятную свободу. Одно дело, если ты понимаешь, что творится, или даже сам это творишь: тебе в кровавом разгуле не до морали и философии. А если нет? Если ты просто видишь обилие смертей и страданий, видишь, что твоя страна истекает кровью? Если сознаёшь, что раньше была коррумпированная верхушка, которая могла развязывать так называемые маленькие победоносные войны, расстреливать мирные делегации рабочих с детьми — но что и теперь лучше не стало? Полгода прожил, попривык, освоился — тебя заново об стенку шарахают: Октябрьская революция! Да у нас пол-литературы этому посвящено: трагедии человека, осознавшего, что у него больше нет Родины как таковой, что государства, в котором он родился, не существует. И хорошо, если ты находишь, ради чего продолжать жить: ради своей семьи, ради себя, ради окровавленного полутрупа твоей страны; а кровь-то в этой метафоре — живых людей, твоих соотечественников! И когда ты понимаешь, что главное — это человек и его благо, то справляешься, видишь в СССР преемника Российской империи. Нет — начинаешь искать смерти от отчаяния, что прежний уклад и прежняя государственность ушли в небытие. И творить дичь: ведь некоторые наши эмигранты искренне желали гитлеровцам победы, не думая о возможных последствиях для советских граждан. А вообще-то всё логично: Российская империя оказалась не готова к вызовам нового века — и погибла; и надо радоваться, что на её месте возник СССР, что гражданская война на её обломках не длилась целый век. А потом и СССР распался, и я воочию вижу, что это значит для людей, которые там родились. Знаешь, как я боюсь, что мне тоже выпадет пережить вот такое? Вот что бы ты сделал, святой брат Страшила, если б твоя республика распалась?