В США вон вообще есть люди, которые только и делают, что ищут лазейки-loopholes в международном праве. Американцы таким манером уже астероидный пакт себе состряпали.
— Не для того составляли, чтобы были лазейки, — глухо ответил Страшила и отвернулся. — Забудь… зря я тебе рассказал. Ты как себе это представляешь: воин-монах и его меч сидят и думают, как им обойти клятву?
— И что тут такого? — с вызовом спросила я.
— Да это просто бесчестно. Какой-нибудь сапожник мог бы так поступить. А для воина искать лазейки в клятве…
Страшила выразительно повёл надплечьями.
— А что не так с сапожниками? — поинтересовалась я, стараясь не злиться. — Как бы ты жил, дорогуша, если б их не было, ходил бы босиком? Сапожник — это, знаешь ли, творец. Думаешь, легко сшить вот такие сапоги, как у тебя?
— Сапожник выполняет свою работу, — объяснил Страшила. — Если он делает её плохо, к нему никто не пойдёт. Его жизнь заставляет работать как следует. А мы выполняем свой долг, и нас к этому принуждает только честь.
— Ох ты матерь божья! — отозвалась я с презрением. — Это всё — работа! Если вы будете плохо выполнять свою — например, пропускать тренировки — то вас просто поубивают в настоящем бою. Долг сапожника — не оставить страну босой и поддержать лёгкую промышленность. А твой — обеспечить ему и прочим гражданам комфортные условия для жизни и труда. Разница лишь в том, что он творец, созидающая сила, а ты — скорее разрушающая.
— Разница в том, что сапожник не рискует жизнью, — объяснил Страшила сквозь зубы. — А я — рискую, каждый день, с детства, именно для того, чтобы ему не пришлось рисковать своей. Если в битвах и приходится подставлять под удар мирное население, это всегда происходит на добровольной основе: местные сами вызываются идти, зная, что риск возвышает.
— Ой, какие ж вы все в ордене возвышенные-превозвышенные, — ласково заметила я. — А ты лично видел этих ваших мирных граждан, которые с радостью соглашаются идти на верную смерть, чтобы возвыситься?
— Я всю свою сознательную жизнь провёл в монастыре, — холодно пояснил Страшила. — Поэтому — нет, лично не видел.
— А вдруг это миф? — спросила я медовым голосом. — Меня терзают смутные сомнения… С какой стати человеку, у которого есть всё для счастья: работа, спокойный жизненный уклад, семья — с радостью шагать куда-то на битву, зная, что им воспользуются, как живым щитом, даже не задумываясь о ценности его жизни?
Страшила странно усмехнулся.
— Ну вот видишь, — сказал он мягко, — ты сама признаёшь, что счастье сапожника — в работе и спокойном жизненном укладе. По-твоему, этого достаточно?
— А по-твоему, нет? Или непременно нужен адреналин и риск? Ну можно с моста на верёвке попрыгать.
— По-моему, недостаточно, — объявил Страшила. — При чём тут «с моста на верёвке»: есть же ещё воинская честь, долг перед страной…
— Так понятие воинской чести весьма смутно и эфирно, — ответила я ехидно. — Понимаю, что вам его вшивают в картину мира с рождения, но ведь если бы тебе не навязывали его с младенчества, разве оно тебя волновало бы? Может, ты шил бы обувь, и в этом было бы твоё счастье. Тем более что однозначно определить, что такое воинская честь, действительно сложно. А раз так, может, надо признать честь симулякром и отказаться от неё?
Вопрос был откровенно провокационным, так что я не удивилась, когда Страшила побледнел и сжал губы.
— Извини меня за такие слова, Дина, — произнёс он мрачно, — но ты рассуждаешь по-подлому.
— Дожили! — обрадовалась я. — Спасибо за комплимент! Поздравляю, товарищ, у вас подлый меч. Уж простите, я не Дюрандаль. Вот он бы, наверное, одобрил убийство мавров и прочих под предлогом конфессиональных различий. А по мне, как раз это —подло, потому что настоящая причина всегда экономическая: это таким вот скорбным разумом, как ты, вешают лапшу про Гроб Господень в лапах нечестивцев. А у нечестивцев свои маскировочные идейки: джихад меча, семьдесят две прекрасные гурии на том свете и далее по списку. Вуаля! Так было всегда, храбрецы умирают — и где-то в сторонке стоит кукловод!
— Действительно, не все способны понять, что такое воинская честь, — сухо заметил Страшила. — Вот те, кто этого не понимает и ссылается на её эфирность, мыслят по-подлому. Вероятно, и я не понимал бы, если бы меня воспитывали иначе. Но я вот понимаю. И думаю, что ты на самом деле тоже понимаешь, потому что у тебя отец воин; а споришь сейчас со мной из одного только неразумного упрямства.