— Военнослужащий, — поправила я. — Я-то понимаю — и намного лучше, чем ты. Конечно, удобнее вести дела с людьми, которые осознанно и последовательно вшили симулякр чести в свою картину мира: меньше риск, что тебя кинут. Хотя лично для меня таких эфирных гарантий мало. И кроме того, чтобы оправдать ущемление ваших прав, которое обусловлено указанным симулякром, воинская честь в вашей трактовке подразумевает презрение к мирному населению, профессиям вроде сапожника, портного, пекаря, пивовара. То бишь в целом к труду; а я скорее придерживаюсь подхода СССР, где именно честный труд стали считать делом чести, доблести и славы. А военнослужащий для меня — это в первую очередь ответственность за гражданских, а не презрение к ним. Знаешь, как у нас поют: «Только жаждут не боя, а для всех тишины офицеры России, честь и гордость страны». — Страшила не знал, что мои красивые слова имеют мало общего с российскими реалиями, и принял всё за чистую монету. — Для всех! У всех есть права, и человеческое достоинство, и даже честь в их понимании — гражданские ничем в этом плане от вас не отличаются, за что их презирать? Уж у тебя-то проблемы с пониманием этого быть не должно: ведь детей для вашего ордена собирают из самых разных слоёв населения! Да и к тому же у вас не работает принцип аскрипции, вообще нет приписанных статусов — одно чистейшее достижение!
Это меня, кстати, по-настоящему восхищало. Армия, где не работал принцип «сыну полковника никогда не стать генералом, потому что у генерала есть свой сын», почти заведомо обречена была быть непобедимой. Ещё бы научить здешнее командование комбинировать…
— Так что же, это у торговца-то честь? — с презрением спросил Страшила. — Взял за монету, отдал за две? Честь подразумевает, что ты отдаёшь больше, чем получил. Воин-монах именно это и делает. А если у торговца есть честь, то он разорится или будет жить впроголодь.
— Именно: если коммерсанты будут жить по заветам Иисуса, отдавая верхнее платье вместе с рубашкой, то торговля заглохнет! — взвыла я. — Думаешь, это будет хорошо для экономики? Товарообмен между государствами и физлицами — реальное благо, в отличие от эфемерной чести! И купец-то рискует, бывает, не меньше вашего: думаешь, ему очень легко и весело тащиться из Венеции в Китай или из Твери в Индию? Того и гляди, ограбят по дороге, все деньги отнимут вместе с товаром — скажи ещё спасибо, что живой! Купцу платят за риск и сопряжённые неудобства — так же, как и вам.
— Спасибо за любезное сравнение, — иронично поклонился Страшила, не вставая. — Купец, Дина, ничем не связан. Он в любой момент может от всего отказаться, потому что не берёт на себя никаких особых обязательств, и никакие клятвы не держат его на привязи, как собаку.
Использование художественного сравнения было таким неожиданным и вообще настолько нехарактерным для Страшилы, что я сначала растерялась.
— Погоди, друг мой. Скажи, тебя клятва твоя тяготит, верно?
— Если и тяготит, что с того? — сухо спросил Страшила. — Или ты думаешь, что можно своё слово на раз-два…
— Вот только давай без этого, я просто спросила.
— Ну а зачем ты спрашиваешь, какая разница?
— Для меня — существенная, — с ударением произнесла я. — Потому что мне бы хотелось разобраться, что у вас тут происходит. И по возможности помочь тебе и всем вам.
Страшила, по-моему, смягчился.
— Тяготит, не тяготит — вообще никакого значения не имеет. С момента, когда воин принёс клятву, жизнь его полностью принадлежит республике и богу. Она и до этого-то принадлежала, если разобраться. Но там — не совсем по его воле, так скажем. А совершеннолетний сам вручает её стране, сознательно и добровольно.
Я задумалась.
— Скажи, а мог ты отказаться от принесения клятвы? Если допустить такой вариант… чисто технически мог бы?
— Технически — мог бы, — сухо ответил Страшила. — Совершеннолетним воин-монах становится не после сдачи экзамена, как все, а после того как произносит первую часть клятвы — о мече; и тогда же он меч и получает. И чисто теоретически он может на этом остановиться, но так никто не делает, потому что эта первая часть как бы заверяет, что он теперь сам несёт ответственность за свои поступки и сам готов подчинять свою жизнь долгу.