— Да мы ведь и есть это пушечное мясо, — без капли смущения признал Страшила. — Воинов-монахов содержат именно для того, чтобы они однажды погибли в бою. И это нормально. Вот нас с тобой хоть завтра могут отправить подавлять какое-нибудь восстание. Да что — хоть сегодня.
Меня внутренне передёрнуло. Хоть сегодня… Вспоминается булгаковский Воланд: да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер…
— О воине наверняка знаешь, что он в бою будет сражаться до последнего и не отступит, — продолжал Страшила, — а если послать воевать гражданских?
Он с таким хорошо знакомым мне снисходительным выражением произнёс слово «гражданских», что я невольно рассмеялась.
— Ох, соколичек мой, но ведь гражданский тоже способен на отвагу, не меньше, чем вы, и без всякой клятвы! Просто из любви к родной стране и желания её защитить!
Я углубилась в тему партизанского движения во время той же Отечественной войны и сделала упор на то, что гражданские способны на отвагу ничуть не меньше, чем кадровые военные; а продуманные диверсии бывают даже эффективнее действий регулярной армии. Страшила же объявил, что мои примеры всего лишь демонстрируют, что гражданские не способны ни на что большее, чем нападение из засады с вилами.
Я возразила, что если уж дошло до такого мероприятия как война, то первоочередная задача — как можно скорее и безболезненнее закончить его, а не красоваться на поле боя. И партизанские действия эффективны в этом плане и даже предпочтительны с точки зрения гуманности, потому что позволяют ухудшать снабжение противника и наносить ему серьёзный урон, отнюдь не всегда подразумевающий человеческие жертвы.
В качестве примера эффективности «вил» я рассказала, как в девяносто третьем сомалийцы устроили засаду спецназу США: у дельтовцев и рейнджеров была запланирована какая-то суперакция в Могадишо, но Сомалийский национальный альянс, видимо, прознал о ней и подготовился к встрече. Результатом этой «засады» была гибель двадцати американцев — и чуть ли не полутора тысяч сомалийцев, которые, что интересно, посчитали это непотребство успехом. И были правы, ибо США через полгода вывели из Сомали свой воинский контингент; и миротворцы ООН тоже ушли оттуда, отчаявшись причинить местным добро вопреки их воле.
В целом я попыталась донести до Страшилы идею, что когда на твою страну нападают, то все средства хороши, а правил поведения на войне международное сообщество тогда не устанавливало.
— Хотя, — тут же признала я, — Наполеон Бонапарт был с тобой солидарен. Согласно его картине мира, это была неправильная война. По логике, если столицу сдали, то страна побеждена. Наполеон выступил прямо-таки в роли персидского царя Дария: «Зачем ты бежишь всё дальше и дальше? Если чувствуешь себя в силах сопротивляться мне — то стой и бейся». Но мы, ведомые Михаилом Богдановичем, поступили, как скифы из легенды. Правда, мы-то кочевать не привыкли: для нас оставить Москву оказалось отнюдь не простым решением, хотя оно и было верным, абсолютно по «Стратегии непрямых действий». Так что напрасно бедного Барклая-де-Толли заклеймили предателем. И не было ничего бесчестного в засаде и поднятии на вилы: люди защищали свой дом и государственный строй — пусть уродливый, но тот, который их устраивал. Хотя устраивал не всех… как раз тогда по империи прокатились народные восстания.
«Я себе противоречу», — подумала я с ужасом. Крестьянских восстаний в двенадцатом году действительно было в три раза больше по сравнению со статистикой предыдущих лет. Тот же Борис Ливчак совершенно чётко и справедливо отмечал, что восстания охватывали в основном те губернии, куда приходила армия Наполеона. И я их понимала, этих крестьян. Не так уж хорошо жилось им в крепостничестве, если они хотели воли, правда? И не их вина, что они не сознавали, что французский император явился не для того, чтобы дать им свободу.
— То есть их больше устраивало крепостное право, чем если бы им свободу…
— Да никто им свободу не предлагал и не собирался! — перебила я Страшилу. — Наполеону Богарне написал, что, мол, возмущение в тогдашних обстоятельствах могло потрясти Россию, вот французы за это и уцепились! И император только поэтому и «задумывался», как писал Тартаковский, над изданием прокламации об отмене крепостного права в России. Почему-то в Польше Наполеон не стремился дать всем свободу, а, напротив, хотел сохранить существующий строй! Он, кстати, Белоруссию приписывал к Польше, потому что ему было выгодно максимально расширить польские границы. Ну, а в России ему было выгодно сотворить побольше недовольств — война же. Что касается крестьян, то они защищали свою национальную и культурную идентичность, как они её понимали. А что касается свободы, то если человек её жаждет, то берёт сам, а не ему кто-то её дарит или навязывает! Надоело быть крепостным — марш на Дон, в Сибирь, на Крайний Север: страна-то огромная, берите воли столько, сколько сможете проглотить!