Впрочем, я тут же уличила себя в склонности навязывать людям свободу, причём в том виде, в котором её понимаю лично я.
— Дина, я не хотел тебя обидеть, — серьёзно сказал Страшила. — Я понимаю, что для тебя ваша победа — в любом случае гордость.
— В любом случае? — отозвалась я тоном Жириновского. — У нас не просто так презирают либералов, хотя я и не отношу себя к ним… Люблю Отчизну я, но странною любовью… ни слава, купленная кровью… Эта победа, как и всякая военная, была куплена кровью — я бы предпочла, чтобы войны не было вообще. Знаешь, у нас есть известная притча о мече и камне. Самый сильный боец — это камень, тебе и в голову не придёт ударить по нему мечом: ты понимаешь, что камню от этого ничего не будет, а меч затупится. Мне хотелось бы, чтобы в плане ВПК наша страна была, как камень против меча. И чтобы при этом не было дефицита в магазинах. У нас такая страна, что вот грех при таких-то исходных данных не добиться внутреннего благосостояния и устойчивого положения на международной арене. Отечественная война, на самом деле, нам пригодилась: мы увидели, как живут в Европе, причём нам показали лучшую сторону, и мы решили, что у нас тоже должны превалировать принципы права и гуманизма, а не уродливое рабство, закреплённое законом. Ведь у нас, особенно в сельской местности, процветал произвол, над крестьянами творились какие-то суды без следствия… чёрт-те что. Да вот хоть в рекруты отдавали: система ничем не лучше, чем у вас в республике. Могли забрать у родителей единственного сына за слишком вольные поступки. И не пожалуешься никому.
— Я так понял, что вашего рекрута нельзя сравнивать с воином-монахом.
— Да нельзя, конечно, — утомлённо звякнула я. — У вас хоть качественно обучают воинскому делу, а там основное внимание уделялось шагистике, и солдат, этакий Хлебников, не всегда ясно понимал, что от него вообще требуется на поле боя. Это я чисто о гуманности, точнее, её отсутствии. Даже не скажешь, что лучше: взяли и навсегда забрали сына у живых родителей; или родителей сожгли, а сына пожизненно определили в армию, оторвав от корней.
И этакий манкурт пойдёт, куда скажут, и убьёт, на кого укажут.
Меня страшно бесил сам дурацкий порядок, который делил планету на отчизну — и не-отчизну. Давайте ещё двор поделим, и дом! Сосед не так посмотрел — баррикады понастроим в общем коридоре! Это — во-первых. А во-вторых — ведь мой боец обязался защищать не Родину, не человеческие права, не конституцию, а правящий строй. Одно дело — защищать границы своей страны, охранять безопасность отчизны — и, кстати, своих сограждан. И совсем другое — воевать против них или агрессивно приумножать территорию. А что, если бы меня кинуло в Третий рейх — каким-нибудь пистолетом-пулемётом? Что бы я тогда сказала Страшиле? А если бы его, простите, отрядили в село Пратулин, сами знаете зачем? Братцы, ведь думать же надо, кто и зачем посылает тебя убивать! Но как мне донести это до Страшилы? И станет ли он меня слушать? И что хорошего будет, если он поймёт? Максимум — я просто причиню ему новую боль; не исключено, что он и сам всё прекрасно понимает.
А зачем клялся-то, товарищи? Задолженность какую-то чувствовал за собой, за то, что его кормили-поили-одевали? С одной стороны, верность долгу перед Отечеством однозначно делает Страшиле честь. А с другой, я соглашусь со Львом Николаичем касательно клятв и присяг: ведь он сам себя по рукам… по крыльям связал. Ну на кой чёрт жить зажатым железной клятвой в стиле «за неё — на крест, и пулею чешите»? Идеалы поменяются через день, а ваше тело, изрешечённое пулями, никому не будет нужно.