Я не сразу нашлась, что сказать. Вообще-то я считала, что рукопашному бою можно присудить звание самого уродливого занятия на свете, ибо то отвратительное, что не имеет ничего общего с культурным махаловом в спортзале, действительно уродливо.
— А на кой чёрт тебе навыки рукопашного, если ты мечник? — наконец спросила я и тут же поняла, что сморозила чушь.
— Дина, ну ты даёшь! — удивился Страшила. — Как это на кой чёрт?
— На самом деле действительно непонятно, — отшутилась я, — потому что у нас есть шутка, что для того чтобы они понадобились, боец должен… пролюбить на поле боя автомат, нож, поясной ремень, сапёрную лопатку, каску, а потом найти ровную площадку, на которой нет ни одного камня или палки… Чего смеёшься? Держу пари, тебе эта мясорубка ещё и нравится. Нет, что смешного-то, объясни? Вот выбьют тебе оставшиеся зубы, то-то будет весело.
— Но ведь пока не выбили же, — резонно возразил Страшила.
— Ой, а надо непременно, чтоб выбили? Иди с глаз моих, смотреть жутко. Стоит с разбитой пастью, и хоть бы что.
Страшила с видимым облегчением улыбнулся, видя, что я не стала бушевать, и ушёл в душ.
Пока его не было, я обстоятельно рассуждала на тему того, что в их республике только наличие карательных структур сдерживает население от изъявления неудовольствия. А на что это указывает? Правильно: либо на изначально активную гражданскую позицию населения (здесь я сделала ссылку на постоянные забастовки итальянцев при сравнительном высоком уровне их жизни), либо на то, что уж очень сильно закрутили гайки. С учётом того, что здесь, например, сжигали ведьм, второй вариант явно был ближе к действительности.
Страшила вернулся из душа и с нескрываемым удовольствием вытянулся на матраце.
— Рассказывай дальше, Дина, ты обещала.
Это его «ты обещала» меня несказанно умиляло. Как будто я собиралась отказываться!
«Эх ты, старый Доврефьельский тролль», — подумала я с нежностью.
И я принялась ему плести дальше про русско-японскую и про те удивительные изменения, которые происходили тогда в обществе. Рассказала, конечно, и про Кровавое воскресенье, когда армия по приказу командования стреляла в безоружных людей, причём там погибали шестнадцатилетние девушки, четырнадцатилетние подростки: это я готовилась протянуть ехидную ниточку к последующей канонизации якобы безвинной царской семьи. По общему числу жертв я всё-таки склонялась к обтекаемому «не менее ста тридцати», хотя упомянула и ленинские четыре тысячи шестьсот — просто как иллюстрацию.
— Причём очевидцы рассказывали об убитых детях, но в официальном списке детей нет, — добавила я. — Сколько жертв было на самом деле — неизвестно, а подтасовками, ясное дело, занимались обе стороны.
Дальше начался трэш, потому что я решила изложить бедному воину-монаху суть марксизма-ленинизма в моём понимании. Я не стала уточнять, что изо всех прочтённых мною трудов Ленина едва ли можно было бы составить один том: читать агрессивную графоманию Владимира Ильича — это надо быть мазохистом высшей степени… Главным же было то, что, по моему мнению (и не только по моему), различия между марксизмом-ленинизмом и его интерпретацией в СССР были примерно такие же, как между детской Библией, которой я ограничивалась до тринадцати лет, и полным её, исходным, вариантом.
— Короче, товарищам того времени следовало для начала взять карандаш и отнестись к марксизму критически, — вещала я, не смущаясь тем, что мне-то хорошо судить о том, что следовало сделать. — Если не сразу, то потом, когда выяснилось, что так хорошо описанного перехода с капитализма на социализм не происходит. И напротив, капитализм в процессе эволюции приобретает человеческое лицо. А главные идеологи того времени карандаш не брали, критически ничего не оценивали, но это и неудивительно, потому что, согласно преобладающей у нас точке зрения, революция делалась на немецкие деньги, и их надо было отрабатывать, а не критиковать Маркса. Мне лично наплевать, на чьи деньги что делалось; просто бесит, что люди гибли за идею, истово веря в неё, а потом эту идею потихонечку извратили, и стало непонятно, кто за что умирал. Причём умирали кто? Правильно — лучшие. Худшие — или умные, как посмотреть — отсиживались дома и потом уже выбирались на свет божий.