— Ничего я не думала. Людей на кострах сжигаете — почему бы и к ближнему своему не проявить милосердие… М-да. Ну вы и дикари.
— Дина, я эту штуку с собой не ношу вообще, — серьёзно заметил мне Страшила. — И подавляющее большинство воинов тоже предпочитает меч и честный бой.
— Да я не про тебя ведь, — проворчала я. — А про весь ваш уклад. А вообще штука красивая, и мне очень понравилось то вращение, которое ты показал. Требую время от времени развлекать меня этим вертолётиком!
— Так ведь почти упустил, давно не тренировался.
— Ну и что? — сварливо спросила я. — Сам же сказал, что ты кинжал этот не используешь! Ты, главное, меня не упусти — на тренировке или где ещё. — Страшила отвернулся: его душил беззвучный хохот. — Всё равно эти фокусы с кинжалом классные. Выражаю тебе благодарность за развлечение для старой Дины!
Страшила чуть слышно фыркнул, но было видно, что мои слова ему приятны.
— А вот скажи, — поинтересовалась я, — у вас предусмотрены какие-то санкции за убийство этой штукой в коридоре, или под выражением «не церемонятся» ты подразумевал самосуд воинов, случайно ставших свидетелями?
— В целом за любое умышленное убийство у нас по голове не погладят, — отозвался мой боец, — но, как правило, когда убивают, стараются действовать без свидетелей. Либо можно просто вызвать воина на бой, это-то не запрещено.
— Слушай, а это нормально, что ты ходишь в столовую безоружным? Корпус-то защищён, это я понимаю; не получишь, как ты выразился, во время трапезы столовый нож под лопатку. А вообще ходить по коридору без меча — безопасно?
— Если действительно захотят убить, то даже меч не поможет, — объяснил Страшила со вздохом. — Если нападут с такой вот игрушкой, то можно отбиться даже безоружным… против одного; главное — вовремя отследить, что нападают. Против двоих уже сложнее, хотя всё ещё возможно. А лучше жить, не провоцируя тех, кто может напасть группой.
— Ну вот из-за такой логики в мире и творится беспредел, — проворчала я. — Те, кто любит нападать группой, обычно боятся огласки. Слово-то острее такой вот игрушки. Есть стихи у меня, и они сильнее, чем твой кинжал. Хосе Марти. Искусство владения словом, чтоб ты знал, во многом сродни фехтованию; у вас в мире просто нет журналистов, вот ты и не понимаешь, какая это сила, если речь идёт о профессионалах.
— У вас вон они есть, а беспредела тоже достаточно, — зевнул Страшила.
— Ибо не все журналисты — профессионалы, есть и компиляторы так называемых сенсаций и обычные вруны. Как ваши монахи, которые ничего не соблюдают, ни во что не верят, убивают, а считаются монахами. А ведь журналистика — это высокое искусство. Как говорил один наш преподаватель, Игорь Александрович Яковенко, дай бог ему здоровья, это сплав ремесла, профессии, таланта и ценностных норм. Ремесло как умение сочинять текст, грамотно формулировать мысли; основная профессия — чтобы знать предмет, о котором пишешь. Без таланта тоже никуда; например, я сочинила прекрасные вопросы, но не смогла удачно задать их в процессе интервью: скажем, жёстко придерживалась плана и не почувствовала момент, когда следовало поглубже развить какую-то тему.
— Окей, — смиренно отозвался Страшила.
— Вот подхожу я к вашему богу и спрашиваю: как вы относитесь к практике сожжения преступников на медленном огне? Записываю его ответы, а потом печатаю их во множестве экземпляров; народ читает и лучше понимает характер того, кто стоит во главе страны. Бог может начать уходить от ответа или «лить воду», говорить ни о чём, отшучиваться. Будешь ему кивать, поддакивать, задавать удобные вопросы — тогда тебя будут приглашать на следующие интервью, платить деньги, сделаешься этаким придворным шутом. А можешь спросить, что именно бог чувствует, когда при нём кого-то сжигают, как у него с эмпатией. И не хочет ли выступить против отмены данного вида казни. И не боится ли, что люди устанут терпеть, возьмут в руки оружие, и однажды на костре окажется сам бог. Тогда от твоего интервью будет какая-то польза: задумаются и читатели, и интервьюируемый.
— Тогда на костре закончишь своё интервью ты сама, — хмыкнул Страшила. — Это попросту глупо — задавать такие вопросы.
— Ну это я утрирую, конечно; но я к тому, что никому не будет хорошо от того, что ты спросишь у бога, что он ест на завтрак: задавать надо острые вопросы. Понятно, впрочем, что с такой позицией никто тебя не подпустит к богу и на пушечный выстрел. Поэтому тут скорее пространство для журналистского расследования: в нормальных странах, если вскрыть какие-то вопиющие злоупотребления, факты коррупции, люди и в отставку уходят. И да, это тоже опасно. Журналистов-то и у нас убивают. Могут подстеречь в подъезде и пырнуть ножом. Или застрелить, замаскировав под простое ограбление. Могут положить в дипломат мину.