— Ясно, — сказал монашек, не удивившись, и сел на камень. — Мир наш есть Покров Первой непорочной матери, который она кинула в Озеро смерти. Холмы, долины, русла рек — это всё складки его ткани.
— А Озеро смерти — это мировой океан, который его окружает?
— Есть еретики, утверждающие, что мы находимся внутри бескрайнего Океана смерти, — сообщил монашек. — Но отличие принципиальное, потому что они говорят об океане без поверхности, дна и берегов, а мы — об озере, у которого есть границы, хотя мы их и не видим. Видим только поверхность, которая вблизи Покрова милостью божьей напоминает воду. Настоятельно рекомендую тебе придерживаться официальной концепции.
— Если я и захочу придерживаться еретической, у меня не получится, — ехидно звякнула я, — ибо человек неспособен представить себе бесконечность. Впрочем, наши когнитивные ограничения никак её не ограничивают. Я, однако, могу сказать, что уместнее было бы назвать это Пузырём смерти, который постоянно расширяется, и поверхность у него чёрт знает где. А может, это Пузырь жизни, а смерть как раз за его пределами.
— Ты просила объяснить, где мы находимся, — нетерпеливо сказал монашек. — Я тебе объяснил: на Покрове, он плывёт по поверхности Озера смерти. Однажды он пропитается смертью насквозь и утонет в Озере. Собственно, это будет гибель всего.
— А сейчас почему люди умирают, если ваш Покров защищает вас от смерти? — ехидно спросила я.
Если он скажет, что пока что здесь не умирают…
— Сейчас-то просто умирают, — растолковал монашек. — А Озеро смерти убивает душу. Потому-то и наступит гибель всего.
— Пожалуй, это очень печальная религия, если она считает, что душу можно убить, — объявила я, подумав. — Знаешь, большинство эсхатологических концепций подразумевают, что через гибель всего возникнет новая жизнь. Как сказал поэт, если мы желаем абсолютного начала, то конец мира должен быть самым радикальным. Эсхатология есть лишь префигурация космогонии будущего. Нет?
— Наступит — гибель — всего.
— Что ж, вероятно, ты прав, — мрачно согласилась я. — Es reiten die Toten durch die Gräben dahin! Просто мне кажется нелогичным, что официальная религия не обещает вечную жизнь на том свете. Если бы я создавала государственную религию, то добивалась бы, чтобы люди верили в рай после смерти, выравнивание несправедливости… ну знаешь, первые станут последними, а последние — первыми.
— Ну, у нас в республике, слава духу святому, свобода совести, верить в мыслях во что бы то ни было не запрещено, — не без ехидства пожал плечами монашек. — Просто лучше не высказывать свои еретические мысли вслух.
— То есть со свободой слова в стране напряжёнка? — с не меньшим ехидством осведомилась я.
— Высказывать тоже можно, но за это и сжечь могут, — хмыкнул монашек. — А тебе вот высказываться вообще нельзя, ты должна вести себя, как немая. Говорить вслух можно только со мной, когда мы одни. Если рядом есть хоть кто-то, общаться ты со мной можешь мысленно.
— Могу? — саркастически уточнила я. — Да с радостью, вот только я, как бы помягче сказать, не умею.
— Я тоже не умею, — успокоил меня монашек. — Но вы умеете, так написано в священных книгах. И те воины, которые уже обрели меч, говорят, что чувствуют временами, как он им что-то подсказывает. Скажем, сзади нападают, так меч тихо шепчет: обернись!
— Я, если нападут, буду визжать так, что все разбегутся к чертям, — скептически заметила я. — И звать на помощь, если не поможет. Погоди, дай-ка я попробую шёпотом. Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма.
Звук получился сиплый и глухой, как у зажатой струны. Проанализировать это наблюдение я не успела, потому что взвизгнула на пределе своих возможностей. Монашек опять крутанул меня в воздухе каким-то лихим вывертом!
— Ты чего?
— Это ты чего! Размахался тут, дорвался, называется! Меня мутит от этого.
— Ну, моль небесная, послал дух святой оружие, — с досадой сказал монашек. — Элементарного финта выдержать не можешь! А визжишь как! Оглохнуть можно.
— Тебя бы так элементарно пофинтили! — огрызнулась я. — Тогда бы ты проникся. Найди себе фигуристочку и крути с ней тодесы на льду, а я на такое не подписывалась.