— По-моему, красиво и практично, — милостиво вынесла я свой вердикт. — Мне нравится.
Правда, насколько удобно будет носить на наплечнике меня, мы так и не выяснили, потому что решили, что этот вопрос может подождать до лучших времён, а именно — до момента, когда появятся ножны. Не портить же новую красивую вещь, положив на неё меч заточенным лезвием.
Когда Страшила убирал наплечник в шкаф, я вспомнила, о чём хотела спросить.
— А ты вообще много пьёшь? — осведомилась я.
— В каком смысле?
— В прямом. Мне понравилась твоя формулировка, что ты используешь вино по назначению.
Страшила рассмеялся:
— Вино нам выдают, чтобы им растираться, Дина. Одна бутылка в месяц. Часто его пьют, это правда. Но это… не прямое назначение. Вообще несовершеннолетнему его не принято пить кроме как во время причастия.
— А вы, малолетний алкоголик, и тогда пили, и сейчас завязывать не намерены, — хмыкнула я. — А водку или самогон пьёте?
— Водка? — повторил Страшила, слегка нахмурившись, и покачал головой. — Никогда не слышал.
— А что ж ты столько думал, прежде чем ответить?
— Слово знакомое откуда-то, — признался Страшила. — А что это?
— Спирт, разведённый водой до сорока градусов. Там вроде по весу как-то рассчитывают.
Крёстный мой Вадим Егорович, не брезговавший принять на грудь, любил говорить, что ни виски, ни ром не способны сравниться с настоящей сорокаградусной ржаной водкой (притом свёкольную и картофельную он презирал и говорил, что от них тяжёлое похмелье). Из заграничных он хвалил только какой-то южноафриканский мампур, который, как он утверждал, наверняка пьют черти в аду. Я в алкогольной теме не разбиралась и представить свою позицию по данному вопросу не могла.
— А я вот совсем не пью, — объявила я. — Мне и вкус кажется противным, и нейроны жалко, да и вообще есть более весёлые занятия.
— У нас женщинам запрещено пить вино.
— Ой, замолчи! — разозлилась я. — Видишь ли, если б у нас запрещали, я бы, возможно, пила просто наперекор запрету.
— Это по-детски, — проворчал Страшила, почему-то покраснев.
— А ты когда пил — это не было по-детски? — парировала я. — Подожди, если запрещено — чем же у вас женщин причащают? Подкрашенной водой?
— Вообще не причащают — не положено.
В другое время эта милая военщина «не положено» наверняка умилила бы меня, но сейчас мне было не до неё.
— Не положено?! А на основании чего?
— На основании Великой священной, — нетерпеливо объяснил Страшила. — Знаешь, ты лучше рассказывай дальше, как собиралась.
— Погоди. Это на основании чего же, интересно? Да так текст и у нас не извращали! Ничего, что первым чудом кое-кого было превращение воды в прекрасное вино на свадьбе, празднике жизни, а? Ничего, что об этом кое-кого попросила его матушка, которую уж точно дома не запирали, как у вас принято? Где тут основание для подобной трактовки? В Тайной вечере, что ли, на которой не было женщин?
— Может быть, — сухо ответил Страшила. — Не знаю. Дина, рассказывай дальше.
Он произнёс последнее слово с ударением, и я, поворчав про себя, что мужики-то вот, как припекло, все разбежались, кроме Иоанна, стала рассказывать дальше — плести кружево исторической преемственности. Мы мало-помалу дошли до Версальско-Вашингтонской системы, а от неё тянулась ниточка к Вудро Вильсону с его принципами, а оттуда — к Лиге Наций… Лига Наций — это, конечно, такое золотое дно, что можно говорить и говорить.
Страшила слушал внимательно, и я этому уже не удивлялась. Ей-богу, наша земная история в тысячу раз интереснее любой фантастической, и там случались — и случаются в настоящее время — вещи, до которых не додумается ни один фантаст.