Байки травил один русый Калина, а все остальные слушали: он, по-моему, исполнял что-то вроде роли тамады. Речь, к моему удовольствию, пошла о ратных подвигах и походных случаях. Содержание правды в этих россказнях не превышало двадцати пяти процентов; да я, в принципе, уже привыкла к тому, что мужчины во время застолья, вопреки латинской поговорке in vino veritas, почти никогда не говорят правды или, по крайней мере, полной правды. Как говорится, наварил я нынче браги бидон, пусть шампанится дурман-самогон, пусть слетаются дружки-вороньё — лейся, честное мужское враньё… Причём у Калины был прирождённый талант рассказчика: он говорил, и ты как будто с ним вместе лежал спиной на дне препротивного илистого водоёма, дыша через выдолбленную камышинку и борясь с желанием почесать залепленный глиной нос или вылить из ушей неприятную холодную воду, от которой становилось не по себе.
— А больше всего хотелось выпить, чтобы согреться, — подытожил Калина, и все выпили ещё — на этот раз за великого магистра. — М-да… а когда напьются, то похуже… Ироды! У вина же от кипячения весь вкус пропадает.
«Кто и зачем будет кипятить вино? — подумала я с недоумением. — Он уже пьяный, что ли?»
— Да ты ради вкуса его пьёшь, что ли? — хмыкнул Льгота. — Или, может, хочешь найти уксус в бутылке, когда откроешь? Не нравится — не пей. Отнимите у него бутылку!
«Водки лётчикам не давать!» — комментировала я про себя.
— Я пошутил, дивный вкус, благодать, — быстро сказал Калина, и все, заржав, подтвердили, что благодать, и отпили ещё. — Всё себе простить не могу, что упустил в детстве своё счастье.
— Это какое?
— По отсутствию исходного номера у меня на предплечье я делаю вывод, что попал в орден до достижения возраста в один год, — обстоятельно пояснил Калина. — Значит, мне-таки довелось испытать ту божественную процедуру, за которую я сейчас отдал бы полжизни.
Я не знала, о чём он говорит, а вот все остальные были в теме и расхохотались:
— Сейчас бы тебе купель большая понадобилась!
— И вина полбочки, — добавил Цифра.
— Да-а! — мечтательно воскликнул русый. — Эх, я, поди, был дурачок, плакал — а надо было пить, пить, пить… раз в жизни такая благодать!..
Я с ужасом прикинула, сколько тратится вина на процедуру купания младенца в вине в духе итальянской народной сказки про храброго Мазино. У итальянцев хоть климат тёплый, виноград, можно сказать, растёт под окнами. Здесь он точно не рос, раз уже осенью было настолько холодно, что куртки не снимали даже во время попойки! Стало быть, содержимое купели обновляли… дай бог раз в сутки. Я мрачно прикинула, сколько младенцев в день проходит через одну такую купель (я была отнюдь не склонна думать, что вино в ней меняют для каждой новой процедуры): это недалеко ушло от иудейской миквы, какой она была когда-то… Моё извращённое сознание вдруг представило, что потом это винишко переливают в бутылки и раздают рядовым воинам-монахам для растирания, и я чуть не поперхнулась вслух. А что — при изготовлении, скажем, домашнего вина виноград мнут ногами (мне мигом вспомнилась сцена с Челентано), и никого это не смущает…
Я подумала, что никогда в жизни, если даже вдруг и отойду от трезвенничества, не смогу пить вина. Особенно домашнего.
— Мне иногда по ночам снится, что я плаваю в купели с вином, — со вздохом отозвался Льгота. — И можно пить его, сколько захочется. Пьёшь — и даже и не хочется уже, а всё равно пьёшь. Просыпаешься — а вина всего бутылка в заначке, а то и её нет…
«Горе-то какое, — подумала я насмешливо. — Если б было море пива, я б дельфином стал красивым, если б было море водки, стал бы я подводной лодкой… Тебя бы пристегнуть резинкой к комете Лавджоя — у неё вроде бы хвост состоит из этилового спирта; летел бы ты за ней и наслаждался. Ты, мужик, хоть сны по ночам видишь, а мне вот даже спать не положено… поэтому не снятся ни трава у дома, ни рокот космодрома. Так что пейте, парни, за то, чтобы ваши желания всегда совпадали с вашими возможностями».
Калина тем временем вернулся к теме донных засад, и последовала байка о том, как некий воин-монах Белка, чтобы не мёрзнуть, перед погружением на дно изрядно принял на грудь. Я, честно говоря, сперва предположила, что он увидел адскую белочку, бывшую его ангелом-хранителем с рождения, однако всё оказалось куда интереснее. Дело в том, что Белка выпил столько хлебного вина (я предположила, что речь идёт о водке), что, когда он улёгся на дно озера и принялся дышать через камышинку, над всем озером повис густой перегар. Собственно враги — некие захватчики с юга — учуяли этот запах, вышли по нему к озерцу, прочесали все окрестности… и никого не нашли, чем были страшно удивлены, потому что перегаром разило всё сильнее. Калина с чувством описывал, как вражеские воины в растерянности метались по берегу, принюхиваясь, с опаской пробуя воду и недоумевая. В конце концов они, как печенеги из «Повести временных лет», отведавшие белгородского киселя и медовой сыты из колодца, решили, что дело в уникальности местной земли.