— И озеро то с тех пор называется Пьяное, — завершил рассказ Калина.
Он излагал свою гротескную историю с таким живым юмором, что слушатели просто лежали от хохота. Цифра тихо стонал от смеха, схватившись за солнечное сплетение; Страшила, наклонившись вперёд, вытирал тыльной стороной запястья выступившие на глазах слёзы. Халявщику с проседью, что интересно, безудержный заливистый хохот не помешал втихомолку наполнить стакан чуть ли не доверху и выпить за здоровье рассказчика и всех присутствующих. При этом он без особого энтузиазма предложил жестом приобщиться и им к выпиванию, однако все трое покачали головами: ну правильно, так-то за себя и не пьют. Правда, потом Калина всё же налил себе ещё — видимо, как бонус за интересный рассказ, но Цифра со Страшилой к нему не присоединились. И это было очень хорошо, потому что Калина после этой порции захмелел, и в голосе у него зазвучали характерные нетрезвые нотки.
— Ты особо не налегай, — сурово заметил он Льготе, который не принёс бутылки.
— А ты не жадничай, — отозвался тот, не смутившись. — Помню, как-то явились мы в богатое село, все наглые, рожи наели… У нас в разрешении на постой по ошибке прописали двадцать пять мест — а нас было двадцать семь, и мне с другом по жребию пришлось ночевать на улице. Лежим в траве, ругаем сельчан на все корки, муравейник рассматриваем. Мураши бегают, солнышко светит… И друг мой одному мурашу покрошил кусочек сахару. Муравей же должен за другими побежать или там сахар этот ко всем отнести, так? А он подбежал и начал сам жрать! — слушатели уже смеялись. — Потом второй подбежал — они вдвоём стали жрать, потом втроём, потом четвёртый прибежал, и они все драться начали! Вот и ты такой же.
Я рассматривала их, отмечая про себя демократичность этого милого сборища. По виду Льгота и Калина были немного старше и Цифры, и Страшилы, и, возможно, как следовало из их реплик и рассказов, обладали ещё и некоторым боевым опытом, если не привирали, — но это никак не было заметно по атмосфере беседы. Они все шутили и смотрели друг на друга совершенно буднично, без какого-либо превосходства или заискивания.
Калина тем временем продолжил плести свои небылицы. Отмечу, что опьянение никак не отразилось на его красноречии — в отличие от тональности рассказываемого: байки становились всё мрачнее и мрачнее. В частности, он поведал, как какой-то жестокий скорняк, у которого он находился на постое, без каких-либо оснований приревновал к нему свою жену, избил её за это, а потом чуть не зарубил самого Калину, но его спасло чудесное вмешательство меча.
— Решил поучить хама на следующее утро, потому что я тогда был сильно пьян, — мрачно излагал он. — Уж и спать лёг на лавку, меч рядом с собой положил, как обычно. Не шевелился, братья, дух святой мне свидетель… и вдруг меч с лавки сам падает и звенит… ну, как живой! Я глаза открываю — а эта барсучина стоит с топором в руках и уже замахивается! — Калина сделал зверское лицо и поднял руки с воображаемым топором. — Я с лавки скатился, меч подхватил — и тут топор рядом с моей головой в пол вонзается, аж доски вздрогнули!
Калина сделал эффектную паузу. Точнее, это я приняла его паузу за эффектную, а рассказчик просто как-то посмурнел.
— Убил ты его? — осведомился Страшила.
— По ногам рубанул, — хмуро ответил Калина, налил себе ещё вина, выпил залпом половину и снова помолчал. — А эта дура на меня кинулась, чуть глаза не выцарапала. Понятно, мужа жальче, какой бы ни был, но как будто это я на него первым напал!.. А ночью, — он отхлебнул ещё, — она и ему горло перерезала и сама повесилась. Если б я не наверху решил спать, запершись, и меня наверняка бы прикончила. Они, бабы, такие: ничего святого для них нет.