Хотя недоверие — это, в принципе, неплохо и очень полезно.
— Ты бы, Калина, больше не пил, — посоветовал Цифра.
— С горя, Цифирь, пью… с горя, — сипло отозвался русый и махнул рукой в сторону окна. — Эх, бабы-бабы… А вот С-страшила не даст солгать, у него ж мать ведьма… — он неожиданно посмотрел на моего бойца, которого, судя по всему, нисколько не смутила такая странная смена темы.
— О-о, ну всё, — не без досады сказал Льгота, и все тяжело вздохнули. — Абзац и новая строка.
Мне очень нравилось это здешнее выражение, не просто «абзац», как у нас: оно было как китайское слово «кризис», которое вроде как означает «новые возможности». Всегда хотела выучить китайский язык, чтобы убедиться в справедливости этого тезиса. Впрочем, я каких только языков ни мечтала выучить…
— Я всех девок и баб подр-разделяю на ведьм и невест, — сообщил Калина, и я по мрачным взглядам, которыми обменялись остальные, догадалась, что к этой теме он возвращается каждый раз, как напьётся в хлам, так что все уже привыкли. — Ведьмы ведают, что они ведают, а невес-сы — и не ведают, что они ведают, и не ведают, что они не ведают… Вот эти, которые не ведают, что они не ведают, а ведут себя, будто ведают…
Оратор запутался и умолк. Остальные молча выпили ещё. «Вот зачем? — подумала я недовольно. — Видят же, в какое скотское состояние приходит нажравшийся человек, а всё-таки хлебают. Почему спартиаты испытывали отвращение при виде пьяного илота, а этих вот — и многих других — не смущает уродливая метаморфоза, происходящая на их же глазах с друзьями и родными?»
А хиленький всё же здешний народец, если их так с обычного вина развозит. Коли уж не умеют пить, так не брались бы. Интересно, сколько там градусов?
— А те, которые не ведают, что они ведают… самые курочки, — неожиданно внятно добавил Калина. — А вообще все бабы — стервы. — Он сказал это с такой убеждённостью, что я невольно заподозрила, что его в своё время довольно жёстко «прокатили». — Будь ты хоть трижды храбрец, хоть задари её цацками, а она кинется за смазливым рылом. Или за кошельком. И не поймёшь, что им надо.
«Ты-то точно не поймёшь», — констатировала я с некоторым сочувствием.
— Не пей больше, я серьёзно, — сказал Льгота неодобрительно. — Тебя ведь вконец развезло.
— Э-эх! — крикнул Калина, не слушая его, и ударил кулаком по испуганно вздрогнувшей тумбочке. — Сирота я, сирота!
«Сиротинушка, — ехидно продолжила я про себя. — Эх, родился я на свет неухоженный, с малолетства счастья нет, не положено».
Петь песню Агафона Калина, понятно, не стал, а откинулся назад, вцепившись скрюченными пальцами в край тумбочки.
— За грехи мои… — бормотал он невнятно.
— Так, виноват, — деловито сказал Льгота (его, хотя он и пил больше всех, совсем не развезло), допил в один глоток свои полстакана и, с сожалением глянув на остававшиеся полторы бутылки, поднялся и ловко подхватил под мышки бормотавшего что-то Калину. — Засиделись мы, пора и честь знать.
— Я вернусь! — хрипло взревел тот, вяло дёргая рукой.
Ну вот зачем напиваться до беспамятства, объясните мне? Какое в этом удовольствие?
— Помочь? — предложил Цифра.
— Да нет, нет, не надо… С-сейчас… — Льгота ловко перехватил осоловевшего Калину за талию, забросив его руку себе через надплечье. — Вот так. Похож он на раненого?
Цифра со Страшилой критически осмотрели обоих собутыльников. По мне, они вдвоём были больше похожи на парочку буржуа на променаде.
— Сойдёт, — милостиво сказал куратор.
— Вот я тоже думаю — сойдёт, — отозвался Льгота. — Благодарствую… — это Страшила любезно открыл и придержал дверь. — Бывайте.
С этими словами Льгота то ли вывел, то ли вытащил Калину в коридор, и они ушли.
— Отлично посидели, — ехидно одобрила я. — Не понимаю только, почему непременно надо нализаться до скотского состояния.
— Я, например, не нализался! — возмутился Цифра (у него, правда, вышло не «например», а «напрмр»). — Калина просто вообще пить не умеет.
— Уберите эту мерзость с глаз моих, — мрачно отозвалась я. — Хорошо хоть вы на ногах твёрдо держитесь.