Альбинос в ответ скрипуче хохотнул и сделал вид, что качается (на языке танцевальных движений — сделал волну телом). По этой игривой реакции я окончательно убедилась, что выпито им всё-таки было много.
— А я-то думала, товарищ Цифра у нас суровый неравнодушный трезвенник, — сказала я меланхолично. — Не спит ночами, думает о благе республики… А он вечерами потихоньку напивается — хорош гусь!
— Как не пить, если мечта недостижима? — философски вопросил Цифра, глотая звуки. — А какая у тебя, Дина, самая заветная мечта?
Его развозило прямо на глазах.
— Мечтают, святой брат Цифра, мечтатели вроде тебя, а я планирую и действую, — отрезала я. — Если б я всю жизнь только мечтала — скажем, о том же поступлении в мой институт — сейчас бы была в заборостроительном. — Это был «красный флажок», что я очень разозлилась, потому что обычно избегала любых ссылок на место своего обучения. — Впрочем, когда-то я хотела выучить польский язык, начала и бросила. Так что можно сказать, что я мечтала выучить польский. И фарси. И китайский.
— Мечта должна сбываться, — наставительно объяснил Цифра, который стремительно терял координацию и владение речью. — Так что выучи.
— Каким образом я выучу тут эти языки, и зачем они мне здесь нужны? — огрызнулась я. — Но ты прав: мечты должны сбываться. Газпром! Вот сейчас я мечтаю, чтобы ты пошёл и проспался. Поэтому, святой брат Цифра, ступай-ка прочь с глаз моих и не приходи, пока не протрезвеешь!
— Дина! — укорил меня Страшила. — Это же азы этики — нельзя выгонять гостя!
— Во-первых, близкого друга можно, — обиделась я, и они оба расхохотались: фраза действительно прозвучала странно. — Я имею в виду, он понимает, что это в шутку.
— И всё-таки, — не унимался пьяный альбинос, — какая самая заветная твоя мечта? Ты не мне, ты себе ответь.
Я чуть не ляпнула про счастье для всех, даром, и чтобы никто не ушёл обиженным.
— Отвечу, — сказала я, немного подумав. — Я безумно хотела написать роман про апостола Павла. В стиле «Камо грядеши» Сенкевича и «Мастера и Маргариты» Булгакова. Я, видишь ли, убеждена, что фарисей Павел был диверсантом, этаким Штирлицем: он имитировал, что ослеп, прозрел и уверовал, чтобы вкрасться в доверие к противнику и изнутри исказить учение Иисуса, опасное для основ государственности. Я вообще в шоке от того, что некоторым не очевидно, насколько у них разные подходы. Иисус говорил, что люди равны, должны прощать и любить друг друга, стремиться помогать любому, включая врага, не осуждая его; кесарю надо отдавать только кесарево, и ни на кого нельзя поднимать меч; и он по тексту, между прочим, ни разу не отнёсся к женщине как к человеку второго сорта. В этом учении реально есть свобода, она чувствуется даже за дурацким флёром чудес и очевидно фальшивых вставок. И да, я считаю, что это вполне себе алгоритм для построения рая на Земле. А у Павла началась хрень про рабов, которые должны повиноваться господам, и необходимость покорности души высшим властям, которые якобы от бога; про то, что Иисус, мол, искупил грехи других людей, так что достаточно тупо верить, чтобы спастись; а если Христос не воскрес, то вера, мол, тщетна, и рай на Земле строить не надо. Женщины у него должны покрываться, бояться мужа, молчать в церквах; сам он призывал анафему на несогласных, объяснял, что милостью к врагу ты собираешь на его голову горячие уголья — тьфу! При всём том Павел однозначно был умным человеком, вот так он, полагаю, хотел защитить Римскую империю. И смелым, потому что хотя ему и просто отрубили голову, а не распяли, как того же Петра, умирать всё равно невесело. Полагаю, он ещё в бытность Савлом знал, что в будущем придётся пожертвовать собой для большей убедительности его посланий, и это вплоть до метода было согласовано с его кураторами из тогдашних спецслужб. Но для реализации моего замысла потребовалось бы перелопатить кучу первоисточников на разных мёртвых языках, чтобы перепроверить всё и не ввести читателя в заблуждение; а поскольку я не Сенкевич, не Булгаков и не Лев Толстой, мечта моя осталась невоплощённой.
Пьяные воины-монахи тупо смотрели на меня.
— Всё, давай, Цифра, на выход!
— А зачем он смоковницу убил? — непослушным языком спросил куратор, не двигаясь с места.
— Ты сперва протрезвей, а потом побогословим! — взъярилась я. — Ну ладно… вот я тоже возмутилась, как прочитала; знаешь, есть трактовки, что, мол, это аллегория на древо Израиля: ну, как люди любят, поиск глубинного смысла; отсылка к более ранней притче о бесплодной смоковнице в винограднике. А вообще-то это откровенно клёво, потому что литературный образ так становится живым: подошёл к дереву весной, ясно, что плодов нет, а кушать хочется; плюнул, тьфу, блин, чтоб ты засохло. А оно раз — и впрямь засохло: то есть надо думать, что говоришь. Лично я считаю, что Иисус в этой парадигме должен был воскресить дерево тайком от своих подхалимов. Слушай, мужик ходил и исцелял больных, воскрешал умерших, а ты ему за засохшее дерево пеняешь? Мне вот больше интересно, чем он руководствовался, хамя хананеянке с больной дочерью, так-то это не увязывается даже с его манерой общения с той же самарянкой у колодца. Один мой друг считает, что это была отсылка к более ранним националистическим речам той хананеянки, чтобы ей стало стыдно; ну а так-то Христос был просто человек и чудес, разумеется, творить не мог: так что странно ему пенять и на смоковницу, и на отказ кого-то исцелять.