— А у вас не существует отдельного названия для плодов? Из серии: яблоня — яблоко, слива — слива.
— Нет, — фыркнул Страшила. — Просто ариллусы. Они же ядовитые, их не едят.
— Интересно с точки зрения лингвистики, — признала я, подумав. — У нас вот нет названия для ягод того же картофеля, как раз потому что они ядовитые. Вы на Покрове не выращиваете картошку?
— Никогда не слышал такого слова, но может, вы её как-то иначе называете.
— Тоже верно, — согласилась я.
— В четыре восемьдесят разбуди тогда.
— Окей, разбужу, конечно.
«Почти без четверти пять, — отметила я про себя. — До сих пор непривычно…»
— Черешня, — с зевком отозвался Страшила.
Меня всегда злило, когда люди вот так рифмовали слова или, например, отвечали на «конечно» словом «конюшня». Поэтому я из мести отменила своё намерение не мешать спать уставшему человеку, тем более что у меня был весьма важный вопрос.
— Стой, не засыпай! — Страшила послушно открыл один глаз. — Скажи, а ты не знаешь… этот ваш Льгота… у него седина от природы, или он красит волосы?
— Ну откуда же я знаю? — устало осведомился Страшила. — О таких вещах не спрашивают. Только если сам рассказывает…
— Ну а ты как думаешь?
— Красит небось… Если б я знал, где он краску берёт, я бы и сам покрасил, — неожиданно для меня проворчал Страшила, снова закрыв оба глаза. — А может, и от природы…
— И это вы говорите, что у женщин ум уходит в крутобёдрость?! — взвыла я трагическим шёпотом. — Да ни одной женщине никогда в голову не взбредёт покрасить волосы под седину, чтобы набавить себе возраста!
Страшила мне не ответил, потому что уже уснул.
Форма и содержание: семнадцатый день второго осеннего месяца
Утром я, как Страшила и просил, разбудила его без четверти пять.
— Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало, что Семён-работник с Фётом не поладил, как бывало. Голова не болит? — добавила я ехидно.
Мой боец, ничего не ответив, ушёл умываться, потом вернулся, хмурый и суровый, и положил меня на надплечье.
— А шапка? — возмутилась я.
Страшила мрачно глянул на меня, но шапку всё равно не надел.
Я так удивилась, что даже не нашлась, что сказать. Вот раз поблажку сделаешь, выпьет немного человек, и потом уже его тянет чёрт знает во что!
А мой алкоголик, вместо того чтобы идти на тренировку, направился вообще куда-то в центральное здание, по-прежнему не говоря ни слова. Сначала я заволновалась, но по сухой складке у губ Страшилы наконец поняла, куда он идёт.
На истошный скрип двери из соседней комнаты вылез неулыбчивый кривозубый мастер. В этот раз штаны на нём были чёрные, заляпанные чем-то на колене. Он мельком глянул на нас, брезгливо скривился и тут же ушёл обратно, не сказав ни слова. Я услышала, как Страшила медленно выдохнул сквозь зубы.
Но этот товарищ, скорее всего, не имел намерения обидеть нас, просто такой уж у него был характер. Он меньше, чем через минуту, вынес тёмно-серые ножны и какой-то ремешок, положил их на стол, злобно поджав губы, и снова отошёл к своему морозноузорному окну. «Получается, он нас запомнил, — подумала я. — Раз с ходу определил, что именно нам принести… Вах, матерь божья!»
Я влюбилась в свой будущий футлярчик с первого взгляда: такой он был изящный и в то же время лаконичный, ничего лишнего. У «устья» находился пресловутый вырез для переговоров с носителем по закрытому каналу, и сквозь него виднелся шелковистый мех, которым ножны были обиты изнутри. По краю «устья» шла металлическая оковка, выгибаясь, как слегка согнутая подкова: она, видимо, требовалась для того, чтобы, вкладывая меч в ножны, не повредить их. С другого края был металлический наконечник, а сбоку располагались кольца, и я поняла их предназначение, вспомнив, как Цифра носил за спиной несостоявшийся меч Страшилы; для этого, видимо, и требовался ремешок. Но окончательно убил меня узор, похожий на языки пламени, который словно бы проступал изнутри кожи. Не шеридан, конечно, и всё равно красота несказанная. Я остро возжелала такие вот сапоги.
Честно говоря, не видев, я не поверила бы, что этот желчный злобняга способен сотворить такую красоту. Но моё восхищение принципиального значения не имело, потому как я оценивала чисто эстетический аспект. Впрочем, Страшила, кажется, тоже был искренне удивлён.