— И всё равно, если что — просто тихо звякни, ладно? Не кричи.
— Окей, — согласилась я.
«Неужели я в самом деле такая истеричка, что он боится элементарно вложить меч в ножны? — подумала я мрачно. — А то нет? Разве не я от всего шарахаюсь? От холодного оружия, шершней, колючек на ёлках, точильного бруска? Надо как-то брать себя в руки, это уже не смешно».
Страшила медленно вложил меня в ножны и уставился с явной опаской. Нет, страшно мне не было, но поле зрения неприятно сократилось. «И как я жила-то с родными глазами? — поразилась я. — Вот уж поистине ко всему привыкает человек!»
— Ну как? — осведомился Страшила и вскинул меня к виску рукоятью вверх.
Вырезанной части на ножнах как раз хватило, чтобы ничего не помешало прижимать клинок к ложбинке у глаза. Я попыталась вспомнить, как она называется: было какое-то устаревшее название… Соловей-разбойник… Косица!
— Пять минут, полёт нормальный, — ответила я весело. — Непривычно, но совсем не страшно. Не стоило тебе волноваться. А так и должно быть, что клинок немного свободно болтается?
— Да. Главное, чтобы он плотно входил у рукояти, — объяснил Страшила.
— Слушай, а почему не делают стеклянных ножен? — философски спросила я. — Мне не нравится, что теперь почти ничего не видно.
— Наверное, потому что их легко разбить, — ехидно предположил Страшила.
— Это просто у вас ещё не умеют делать закалённое стекло, прозрачное, как байкальский лёд, и твёрдое, как алмаз, — мурлыкнула я. — А кроме закалённого стекла есть ещё органическое и силикатное. Вот у меня дома из силикатного стекла делают даже кабины самолётов. Да что кабины! Разработчики из этого стекла делали гвозди и забивали их молотком, чтобы ни у одного Фомы неверующего не осталось сомнений. Но как-то они не прижились, а очень жаль. Давай тренируйся, хватит лясы точить.
— Так Цифры ж нет.
Мы синхронно посмотрели на лестницу — куратора на верхней площадке по-прежнему не было.
— Он уже должен был бы прийти, — заметила я. — Собирался ведь. Может, у него дела? Или он не проспался ещё после вчерашней попойки? Знаешь, ты пока разминайся, там видно будет.
Страшила положил ножны под ёлку и добросовестно выполнил разминку: я уже нормально воспринимала все его премудрые финты и мулинеты и даже получала от них своеобразное удовольствие; потом немного попрыгал в этой своей бесконтактной манере. Затем мы безжалостно изрубили на коленца с десяток бамбуковых стеблей. Я прикинула, который час, и поняла, что Цифра, скорее всего, не придёт.
Страшила прижал меня к виску:
— Ты как себя чувствуешь?
— Великолепно, — философски отозвалась я.
— Что делать будем, раз Цифры нет?
Я-то откуда знала? Но Страшила явно ждал, что я скажу.
— Если бы у тебя была защищена голова, ты мог бы найти какого-нибудь своего знакомого из числа адекватных и потренироваться с ним. Но сейчас нельзя: мне совсем не улыбается, чтобы тебе случайно раскроили голову на тренировке.
Страшила отвёл меня от виска и задумался.
— Может, Цифра потому не пришёл, что считает, что мне пора привыкать к условиям, близким к настоящим, — добавила я шёпотом.
— А тебе не будет страшно? — спросил Страшила и подозрительно посверлил меня взглядом. — Вдруг ты вскрикнешь при ком-то постороннем?
— У меня тоже соображение имеется, — обиделась я. — Слушай, просто во время тренировки ставь себя изредка на моё место. Я тебе доверяю.
Страшила осмотрелся, как будто мог увидеть кого-то сквозь плотные живые изгороди.
— Нет, сейчас даже не думай, — прошипела я. — Мне категорически не нужно, чтобы тебе по глупой случайности проломили череп.
— Да ничего со мной не случится.
— Если тебе плевать на себя, подумай обо мне, — осадила я его. — Ты и моей жизнью тоже рискуешь. Даже не уговаривай. Я закричу. Дело не в твоём мастерстве. Но просто слышал такое: «да уж бились-водились и третий час, у Ильи подвернулась права ноженька, пал он на сыру землю, чуть не выпотрошили его тут»? Упадёшь, а противник не успеет отвести мечик и шарахнет тебя по макушке. Что, смешно? Куда смешнее. То-то весело будет!