Страшила запер дверь, потряс головой и отправился в душ.
И тут на окно опустилась птичка. Маленькая хорошенькая разноцветная птичка! Эта прелесть уцепилась лапками за верхнюю часть витража, который располагался под створкой раскрытой форточки. Я в восторге сфокусировала на ней взгляд: мне показалась, что птичка напоминала нашу золотистую щурку. В орнитологии я разбиралась слабо, но это было на редкость красивое создание; пёрышки блестели, как хорошее шёлковое мулине.
Птичка сидела на створке и улетать, похоже, не собиралась.
— Смотри, какая прелесть, — обратилась я к Страшиле, когда он вышел из душа. — На окне.
Он глянул туда, улыбнулся и в шутку протянул птичке руку. Та скептически посмотрела на него, вспорхнула и улетела.
— Я таких разноцветных никогда не видел, — заметил мне Страшила. — И чтобы они вот так на окно опускались — тоже в первый раз.
— Она зашкаливающе милая, — растроганно сказала я. — Похожа на солнце в лапах шмеля.
Меня всегда умиляла эта метафора Расторгуева, а птичка казалась её воплощением.
— Ладно, мне на завтрак пора.
Страшила оглядел комнату.
— Рапорт свой не забудь! — вспомнила я.
— Точно.
Он ушёл, а мне стало скучно. Хорошо моему бойцу! Куда захотел, туда и пошёл. А я снова одна, и опять мне нечем заняться. Средневековые барышни хоть вышивать могли или читать.
— Вот возьму и сдохну со скуки, — пригрозила я миру, однако никто, понятно, моей угрозы даже не заметил. — Заколебало уже стихи читать. А, была не была! Споёмте, друзья…
Я сфокусировала взгляд на шафрановом еловом цветке и тихо, чтобы кто-нибудь, чего доброго, не услышал, завела:
— У меня запой от одиночества, по ночам я слышу голоса; слышу вдруг, зовут меня по отчеству…
Она вернулась! Птичка вернулась на окно!
Я обожала песни Высоцкого: шутливые, серьёзные — всякие. Даже здесь, на Покрове, они творили чудо: я пела и словно бы слышала уютное потрескивание бабушкиного магнитофона «Легенда-404»; и, не владея обонянием, как наяву, чувствовала божественный аромат старых кассет.
Я пела про чёрта, про дикого вепря, про Джона Ланкастера Пека. Сквозь витраж ярко и ласково светило солнце, и мне казалось, что меня переместили в моё детство, далёкое, счастливое и безвозвратно ушедшее. И ещё казалось, что это последний мой действительно счастливый день, что скоро он уйдёт так же неумолимо, как когда-то ушло детство, поэтому следовало спешить наслаждаться им, пока ещё было можно.
☆ ☆ ☆
Страшила вернулся с завтрака, привычно сунул в тумбочку полдник и потянулся. Я прикинула, что будет, если обрадовать его фразой: «А я тут без тебя пела… ты не бойся — я тихо-тихо». Но ничего подобного, разумеется, произносить не стала. А мой боец, пребывая в состоянии блаженного неведения, посмотрел в мою сторону, причём на лице его появилось выражение недоверчивого восхищения — я даже удивилась.
— Нет, ножны, конечно, он отменные сделал, — уважительно сказал Страшила.
Ах, это он о моём футлярчике! Ну, в общем-то, правильно: не о мече же, который только что для развлечения распевал Высоцкого в монастыре, где небось отродясь не слыхивали женского голоса. Дюрандаль из Московии!
— А то, — без стеснения хмыкнула я вслух. — Чтобы соответствовали прекрасной мне! На меньшее я бы и не согласилась.
— Ты тоже очень красивая, — согласился мой бравый боец, — и у тебя отличный баланс, в том числе гармонический…
Он осёкся, но я просто мурлыкала.
— Продолжай, — распорядилась я. — Требую восхвалений. Побольше и подольше. И про эти твои балансы не заливай. Мог бы сделать нормальный комплимент, что, например, рукоять отделана красиво.
Или как у Максимилиана Волошина: «И в описях оружья к иным прибавлено рукой писца: он — фея». Ну такой-то лирики от моего бойца не дождёшься…
— У тебя клинок прекрасно откован, — серьёзно сказал Страшила. — Знаешь, когда смотришь, то словно бы видишь мельчайшее переплетение червячков — настолько разнородных оттенков, что кажется, будто металл пропитан разными красками и светится.[1]