Страшила подошёл ко мне.
— Ты понимаешь, что случится, если ты примешься плакать при всех?
— Не буду я плакать, обещаю.
— Обещает она… — угрюмо хмыкнул Страшила.
Он зачем-то снова глянул в окно, потом всё же положил меня на надплечье и открыл дверь.
Ого, сколько тут собралось народу! Наплечника Страшила не надел, поэтому ему неудобно было бы нести меня и одновременно прижимать к виску; рикассо оставалось свободным, и я хорошо рассмотрела отвратительное сборище, которое жадно смотрело на нас. Точнее, для вида парни глазели на ёлки, а когда Страшила проходил мимо, поворачивали голову ему вслед, уже не скрываясь: мне-то были отлично видны их любознательные физиономии.
«Чего им тут надо? — поразилась я. — И как они сюда так быстро подтянулись? Неужели им просто нравится смотреть, как человеку больно? Вампиры, блин; вот правду боец мой сказал про эманации горя!»
А потом эти товарищи ещё и открыто отправились за нами. Страшила шагал молча, обращая на них внимания меньше, чем на горящие лампы между по-дневному тёмными ёлками.
Я только сейчас отчётливо поняла неразумность своего поступка и вдруг остро пожалела о том, что не осталась в комнате. Мой боец небось обошёлся бы и без меня, а вот я-то вполне могу взять и расплакаться — с меня станется…
«Никаких «станется», — оборвала я себя злобно. — А надо было оставить парня наедине с собой, что ли?»
Я чувствовала, что Страшила сжимал рукоять ощутимо сильнее обычного. Но он всё так же буднично вбивал подошвы сапог в гладкий паркет, и этот стук как-то успокаивал.
Эти любопытные психи с отталкивающим интересом в глазах следовали за нами по пятам, а при спуске по лестницам подбегали ближе, чтобы не отстать. «Мало им зрелищ, — подумала я с омерзением. — На казни небось так же ходят глазеть».
Страшила вошёл в какое-то просторное помещение; там было полно народу, как в очереди в Мавзолей. Я постаралась сконцентрировать внимание на потолке, но всё же заметила боковым зрением жутковатые деревянные столы и на них — несколько трупов незнакомых воинов, пока ещё в одежде. Просмотр новостей по телевизору неплохо закаляет психику — не говоря уже о компьютерных играх; но я всё-таки боялась: вдруг моя непредсказуемая натура выкинет какую-нибудь каверзу? Ведь Цифра-то был для меня реальной и вполне близкой личностью, это не абстрактный неизвестный труп в игре или по телевизору… К тому же это смерть двух миллионов — статистика, а смерть одного человека — самая настоящая смерть…
Чтобы отвлечься, я уставилась Страшиле в выбритый висок, с необъяснимым, патологическим старанием пытаясь найти голубую жилку, о которой так часто пишут стихи. Но жилки не было. Вообще-то она, конечно, была, просто не проступала под кожей. «Приехали, — подумала я. — А как же это: «вдруг загляделась пристальная смерть на жалкую взбесившуюся жилку»? Оружие требует свою законную жилку, иначе что мне рассматривать-то? Нет, на Цифру я смотреть не буду. Я ничего не вижу. Не хочу ничего видеть. Я ищу жилки на висках».
Жилок я не разглядела ни у кого, кроме одного мрачного воина средних лет, сидевшего на пустом столе и угрюмо рассматривавшего собственные сапоги.
Страшиле, казалось, всё происходящее ничего не стоило, а я старалась не смотреть даже на неестественно блестящие обломки Струны: она-то, наверное, была просто куском железа, но я всё равно предпочла бы этого не видеть. Я вспомнила, как у Юдковского тролль съел миссис Норрис, и МакГонагалл с её анимагической формой стало не по себе.
К нам подошёл какой-то бритоголовый монах с листом бумаги; он плохо выговаривал «р» и некрасиво сглатывал:
— Наставник, куратор? Идентификационные номера?
Если бы не бритая голова, он был бы точь-в-точь покойный Михаил Владиславович Маневич.
— Мой — 60412, — ответил Страшила настолько безмятежным голосом, что мне стало не по себе, — его — 50373 с индексом один… недавно получил.
Бритоголовый почти обрадованно кивнул, мотнул головой в сторону пустой конторки и принялся раскатывать краску по листу стекла. Я в это время тщетно подавляла бешенство: в отличие от Страшилы, которому вообще не было дела до окружающих, я прекрасно видела жадные глаза столпившихся вокруг монахов: они смотрели на нас с таким выражением, с каким серийный маньяк мог бы впитывать страдания и слёзы своей жертвы. Я вообще не подозревала, что возможны подобное любопытство, подобная жажда до чужой душевной боли. Они вглядывались и в других воинов, явно пришедших сюда по делу, и я почти физически ощущала, как им хочется, чтобы кто-нибудь сорвался. И в жадности, с которой они смотрели, было что-то настолько мерзкое и отвратительное, что мне захотелось прижаться к моему бойцу и по-матерински защитить его от этих взглядов, сделать так, чтобы он их не видел… Хотя он их и так не видел. Он, по-моему, даже номера произнёс механически.