Этих парней довольно небрежно растолкал пожилой бритоголовый; он мельком оглядел тело Цифры.
— О, снова наш левша, — бодро сказал он; я не сразу поняла, что он говорит не об альбиносе. — Участок осаднения справа, значит, с того конца раны началось движение лезвия… Опознали его? Отлично, тащите ко мне, будем разбираться.
«Да тут и патологоанатомы есть?!» — я уставилась на тело Цифры, забыв свой страх. Я увидела на его горле две близко расположенные раны, сходящиеся справа под очень острым углом; и там действительно были словно бы мелкие ссадины. Однако я усомнилась в вердикте бритоголового, потому что слева шея Цифры вся была в засохшей крови, которая могла бы помешать рассмотреть ссадины, если они имелись и там. Я задумалась, как вышло, что кровь залила горло только слева; может, это из-за падения на бок?
Я лихорадочно осматривала руки и одежду Цифры, боясь упустить какую-то существенную деталь, которая могла бы стать зацепкой, но Страшила не дал мне больше времени; он как раз поставил отпечаток пальца и, ни минуты более не задержавшись в помещении, зашагал обратно — ещё более размеренным шагом.
Я, как фотограф объективом, выхватывала из толпы лица: у всех в глазах было характерное выражение, как будто их собрали для кастинга «Самые беспринципные папарацци». Ну понятно: поглазеть-то явились самые «сливки» общества. Нормальные воины-монахи сейчас занимаются своими делами…
Я нетерпеливо перебирала взглядом бесчисленные ёлки и двери, надеясь, что Страшила и вправду не видит этих мерзких физиономий. Шестой этаж, трёхсотые комнаты, ну сколько ещё?
Около двери нас ждали, даже не скрываясь. Мне показалось, что лица всё те же. Кружным путём, что ли, обежали, дабы ещё раз полюбоваться? Или, может быть, это другие? Я живо припомнила рассказ Рэя Брэдбери «Толпа» — возможно, у него была более реальная подоплёка, чем я всегда считала. Дело осложнялось тем, что воинов-монахов, одинаково одетых и почти одинаково стриженных, нельзя было различить так же легко, как это делал лирический герой в «Толпе». Хоть он и ориентировался больше на внешность, всё-таки ему помогали одежда, причёска, какие-то характерные детали вроде макияжа; здешние же воины косметикой, слава богу, не пользовались, и даже ремни у них были почти одинаковые, если не вглядываться. А может, Сполнер просто был более наблюдательный, чем я.
Страшила попытался отпереть замок и обнаружил, что, уходя, забыл закрыть комнату на ключ. Кругом послышались деликатные смешки, и я про себя наградила всех этих мерзких зевак самыми страшными проклятиями.
Мой боец запер дверь, постоял немного, потом присел на матрац, прижав меня к себе. Я слышала, как у него бьётся сердце. За дверью, в коридоре, раздавались невнятные голоса.
— Проверь: может, украли что, пока тебя не было… — сказала я шёпотом.
— Да что у меня красть-то… — тихо отозвался Страшила.
— Всё равно лучше посмотри. Или, может, в шкафу кто-нибудь по приколу спрятался.
Страшила подошёл к шкафу, небрежно оглядел его недра, потом проверил душевую и, выйдя, молча покачал головой на мой невысказанный вопрос. Он сел рядом со мной и уставился прямо перед собой. Мне было настолько скверно, что хотелось зажмуриться и лежать, закрыв глаза, в темноте, не видя и не слыша никого. А Страшила просто смотрел в стену, даже не сжимая челюсти.
— Эй, а сейчас-то можно плакать? — цинично осведомилась я, пытаясь хотя бы таким образом успокоить и пристыдить себя: ведь Страшиле наверняка куда тяжелее, а он молчит.
Он вытащил меня из ножен и легко погладил ладонью по клинку, по-моему, даже не осознавая, что делает. И от этого его жеста я словно бы снова увидела перед собой безжизненно запрокинувшего голову Цифру с перерезанным горлом и обломки Струны. Слёзы полились сами собой. Я молча расплакалась, позволив себе величайшую роскошь открытого проявления эмоций, а где-то далеко Страшила рассматривал стену сухими глазами.