Ещё когда я впервые увидела в книге Бытия злорадные слова доброго боженьки: «в поте лица твоего будешь есть хлеб», мигом уверилась, кто он такой на самом деле в этой-то парадигме. И он-то стопроцентно ничего никогда не творил, а то бы не называл честный труд наказанием. Вот из-за этой тупой аксиомы, зашитой в картину мира, люди не умеют и не любят трудиться. Ясно, что та же работа в поле не в пример тяжелее умственной, которая привычна мне, хотя действительно умные люди уже потрудились и придумали комбайны и массу другой техники, чтобы облегчить чужие усилия; но когда в твоей картине мира идеал — сугубая праздность, то освободившееся время тратишь на пьянство, а то и что похуже.
— Дальше гены твои, или как они называются. Если родители не альбиносы, а ребёнок альбинос, а так у нас всегда и бывает, то считается, что его отец сам диавол: от него ребёнку это передалось.
Обычно такая форма слова «дьявол» влекла за собой неконтролируемый хохот с моей стороны, но в этот раз мне было не до смеха.
— Какой ещё, к чёртовой бабушке, диавол?! — взвилась я. — Дай угадаю: и что, мать сжигают? Конечно, кого же нам сжечь, как ни в чём не повинную женщину! Дебилы, блин!
— Потише давай. Да, мать сжигают, отца тоже. Вдруг это диавол во плоти, изменивший обличье?
— Ну конечно, диавола ведь можно сжечь без всяких затруднений, — едко согласилась я. — В аду не горит, а здесь прахом рассыплется. А ребёнок что?
— А ребёнка сюда, как круглого сироту. Невинное дитя нельзя убивать. Даже если его отец — диавол.
— Ну, с тем, что невинных детей нельзя убивать, можно поспорить, — цинично возразила я. — Ещё царь Ирод не понял бы этого утверждения. Да и боженька ваш, помнится, удушил сынка за неправильный цвет волос. И что, все относятся к бедному ребёнку, как к дьявольскому отродью?
— Естественно, — хмыкнул Страшила. — И дразнят Люциферычем. Но моего куратора уважали, поэтому стали сокращать до Цифры. Хоть и это тоже с отсылкой.
— А официальное имя-отчество у него какое было?
— Имена родители дают, а отчеств у нас в республике вообще нет, — вздохнул мой боец. — Если нам с Цифрой и успели дать имена, мы их не знаем. А воину-монаху имени не положено, только официальный идентификатор — номер. Прозвища вот придумываем… их тоже заносят в личное дело.
Как воровские кликухи в дело преступника.
— Ну так-то и у нас имя — это фактически тоже прозвище, которое дают родители, оно обычно и означает что-то, — отозвалась я вслух. — А куда у вас отчества делись-то, если по самой форме «Люциферыч» видно, что как минимум раньше они были в ходу?
— Когда-то давно были и отчества, а сейчас остались только в таких… специфических формах, — подтвердил Страшила.
«Ну, у нас тоже ведь когда-то ходил звательный падеж, — подумала я. — А сейчас встречается разве что в молитвах».
— Так подожди, и Катаракта — это прозвище?! И вы к начальству так в лицо обращаетесь? Ну вы даёте! А ты-то зачем своего куратора называл Цифрой с отсылкой? Взял бы да придумал какое-нибудь другое прозвище, нормальное!
— Да он сам не хотел. Он к этому относился с юмором. И потом, все остальные по-прежнему называли бы его Цифрой.
— Остальные могут делать, что им вздумается, — сухо рубанула я. — Знала бы я раньше… Боец, а откуда у вас слово «Люцифер»?
— Не понял вопроса, — нахмурился Страшила.
— Откуда само представление о том, что это слово является именем дьявола? Вообще-то оно значит «утренняя звезда», и так себя по тексту, между прочим, именует Иисус. Впрочем, именует уже якобы после смерти в Откровении, которое само по себе является чушью собачьей. Не помнишь разве? В последней книге?
— Я последней книги милостью Цифры вообще не касался, — мрачно сказал Страшила. — Он её переписал полностью сам и освободил мне время на заучивание отрывка.
— А. Ну ладно, неважно. Короче, нигде по тексту сатану не называют Люцифером; просто однажды некие грамотеи невесть каким макаром присобачили к его образу какого-то ветхозаветного царя — «как упал ты с неба, денница, сын зари» — и получилось имя дьявола. Данте и Мильтон, опять же, поспособствовали его распространению в народных массах на Земле. А у вас откуда это пошло?