«Опять оставил меня наедине с моими мыслями, — подумала я недовольно. — Ну ладно уж, отдыхай». И я чуть слышно замурлыкала что-то убаюкивающее.
Представьте себе мою ярость, когда через три часа в дверь бесцеремонно заколотили. Страшила поморгал спросонья и выругался.
— Кого там принесло? — крикнул он зло, не вставая.
Из-за двери что-то глухо пробубнили. Я не сразу разобрала, что — но потом поняла: это было приглашение на ужин через семь часов.
— Вот через семь часов и приходите, — ответил Страшила, злобно кашляя. — А пока ступайте к чёрту и дайте поспать.
Он залез с головой под меховуху, прижав меня к себе через неё, и демонстративно не реагировал ни на что. В дверь стучались минуты две, потом прекратили.
Страшила вылез из-под меховухи.
— Явились, гады, — сказал он хмуро. — Чтоб им самим… — он вдруг ударил кулаком по стене. — Дина, что мне делать? Я и пойти туда не могу, и отказаться нельзя. Нельзя, понимаешь?
— Куда пойти? — не поняла я.
— На ужин, — горько фыркнул Страшила. — На весёлые поминки с мясным отваром. Ха-ха-ха!
— Не понимаю, о чём ты.
— Ну да, у вас, видимо, нет же такого, — сказал Страшила устало. — Считается, что в нашей республике ничего не должно пропадать. И у нас все, кто умирает не на костре, становятся, как выразился какой-то монах, питательным мясным отваром и продлевают жизнь своим братьям.
— Ты… шутишь сейчас? — осторожно спросила я после паузы.
— Какие тут шутки, — огрызнулся Страшила.
— Мясной отвар из человечины?
Он кивнул.
Я задумалась. На самом деле я не видела в этой практике ничего действительно экстраординарного. Меня, напротив, бесил комплекс церемоний, характерный для похорон мёртвого человеческого тела. Человек умер: это уже не ваш друг, возлюбленный или родственник, которого вы знали, это просто его тело; оно ничего не чувствует, и ему глубоко наплевать на то, что вы с ним сделаете. Этот неизвестный монах, которого процитировал Страшила, был по-своему прав; и такая практика уж точно была умнее и рациональнее необходимости тратить дерево на гроб и выделять для него место на кладбище. Бабушка всегда с презрением отзывалась о соответствующих обрядах у татар, просто заворачивавших тело в простыню, но при этом сама же рассказывала про змеиные гнёзда в гробах, которые находили, когда у них в селе разрывали могилы (скажем, приезжал сын-пограничник и желал увидеть тело похороненной в его отсутствие матери; потом её приходилось ещё раз отпевать). Конечно, там будут селиться змеи: деревянный ящик, уютно, просторно, можно выводить змеёнышей. Татары-то как раз поступают умнее: простыня относительно быстро истлевает, а тело становится перегноем; и не надо переводить леса на гробы. Но этих доводов, разумеется, было недостаточно, чтобы побороть уважение к мёртвому телу, особенно характерное для религиозных людей даже намного моложе моей бабушки. Более того, как-то меня сравнили с нацистами, вырывавшими у трупов золотые зубы и срезавшими кожу с татуировками и длинные волосы. Я возмутилась до глубины души: никогда я, в отличие от нацистов, не предлагала целенаправленно убивать людей, особенно людей определённой национальности! Но просто какой смысл тратить ресурсы, достояние человечества, на то, что человеком уже не является? Впрочем, я прекрасно осознавала, что моя точка зрения, скорее всего, не найдёт понимания у собеседника, поэтому лишь ехидно уточняла, знает ли, во-первых, спрашивающий о распространённой в современных крематориях практике рвать золотые зубы у трупов (эта тенденция пошла на спад только потому, что люди стали отдавать предпочтение металлокерамическим зубам), а во-вторых, готов ли он умереть сам или наблюдать за мучительной смертью своего близкого родственника, зная, что его можно было бы спасти пересадкой органа от тела на столе в соседнем корпусе. Мне безумно хотелось привить в России практику трансплантации больным органов погибших людей: это бы в значительной степени удовлетворило спрос. Однако мне указывали, что в условиях беспредела, существующего в России и особенно в отдалённых от столицы регионах, это небезопасно для человека, согласившегося на посмертное донорство, поэтому я молча соглашалась, стиснув зубы, и возлагала надежды на печатание органов с помощью 3D-принтеров.
— Страшила, ты точно не шутишь сейчас? — повторила я, уже понимая, что он говорит серьёзно.