Я с ужасом воззрилась на этот ящик и до глубины души прониклась жалостью к магистру. Но он, по-моему, смотрел на него с удовольствием. Может, тут обычно бывает больше бумаг?
— Если подавал сегодня, то его пока даже не отсортировали, — сказал он. — Если сейчас найдёшь и принесёшь, я готов утвердить его лично без очереди.
Страшила отступил на шаг, быстро поклонился и вышел. Как у них здесь светло-то в коридорах!
Я хмыкнула про себя, перехватив пронзительный взгляд бритоголовых, направленный нам за спину: они смотрели, явно проверяя, всё ли в порядке с магистром. «Да не убили мы его, товарищи охранники, не убили, — подумала я. — Полезная процедура, убийца вряд ли скроется безнаказанным. Хотя если это смертник, то ему будет всё равно. А Щуке к тому времени тем паче. Вообще зря он в одиночестве принимает посетителей, это, в некотором роде, опасно. Меч у него, конечно, под рукой, но от особо подготовленного товарища им не отмашешься. Тем паче что магистр у нас не славится как мастер клинка».
Мы почти бегом направились в канцелярию.
Я представляла её себе примерно в духе описаний Гоголя в «Шинели» или «Мёртвых душах»: склонённые головы, затылки, много бумаги, черновой и белой — и скрип мелков, который, как и скрип перьев, мог походить на шум от телег с хворостом, проезжающих лес, заваленный опавшими листьями. На деле же помещение канцелярии сильно напоминало гроб: с очень низким потолком, с толстыми уродливыми колоннами, поддерживавшими свод, вокруг которых теснились стеллажи с поистине громадными, неровно сложенными стопищами бумажных папок. Окон не было, и на полу горели лампы в широких металлических посудинах, заляпанных маслом. Я не знала, какой здесь мог быть расход кислорода и был ли приток свежего воздуха, но вентиляционных отверстий вокруг не наблюдалось. Горящие фитильки едва колебались.
Перед входом стояло несколько составленных вместе столов, на которых громоздились бумаги; туда-то мы и направились.
Я сначала решила, что трое человек вокруг этих столов — из числа служащих, но потом поняла, что это воины-монахи, просто без обычных чёрных курток, в одних светлых свитерах, прямо поверх которых были затянуты ремни. Это был первый раз, когда я видела, чтобы воин-монах вне собственной комнаты не надевал броню. Видимо, здесь было очень жарко.
— Мне нужно забрать обратно прошение, приносил совсем недавно, — произнёс Страшила скороговоркой.
Я думала, что тут-то мы и умрём в груде этих бумаг, потеряемся в них навеки и превратимся в книжных червей; но монахи просто уточнили тему прошения и примерное время, когда его принесли, выцепили нужную стопку и за пару минут нашли наш рапорт. А вот дальше уже стало сложнее, потому что бритоголовые настаивали на том, что раз документ забирают, его надо разрегистрировать и поставить пометку об аннулировании; а Страшила утверждал, что с регистрации снимать и аннулировать его как раз не нужно. В конце концов с нами отправился контролировать процесс один из бритоголовых, надев по случаю выхода из канцелярии обычную чёрную бронекуртку. Пояс он застегнул поверх неё прямо в коридоре, и мой боец посмотрел на него почти с суеверным ужасом.
Дальше всё прошло как по маслу: нас запустили внутрь, Щука, бегло взглянув на лист, чиркнул по нему своим перьевым паркером, небрежно ткнул указательным пальцем в стёклышко с краской на столе и сам быстро, но осторожно прокатил подушечку по документу. Я жадно воззрилась на бумаги на столе; да они тут не все на латыни, вон какие-то закорючки типа грузинских… или армянских? Все тексты, как назло, располагались ко мне вверх ногами; я лихорадочно металась по ним взглядом, выискивая и не находя буквы русского алфавита.
Мне казалось, что у меня сейчас клинок даст трещину от любопытства, а Щука уже протянул нам прошение, и скотина Страшила, вместо того чтоб под каким-нибудь предлогом задержаться у стола, дав мне как следует изучить бумажные сокровища магистра, поклонился и вышел.
Бритоголовый из канцелярии посмотрел на наш документ, удовлетворённо кивнул и направился восвояси.