— Минутку! — возмутилась я. — А почему и в походе нельзя кормить армию нормальной пищей? Вот у нас солдат кормят, скажем, гречневой кашей — я лично её ела в части, когда батя меня туда водил. И она вкусная — даже если есть её без мяса, консервов или всяких, не побоюсь этого слова, разносолов. А если ещё и с подливкой…
С другой стороны, у нас вон и перловкой солдат кормят, она же дробь-16, кирза, болты и далее по списку; причём они, когда едят кашу, шутят, что армейский повар забыл её сварить.
— Ты ведь понимаешь, Дина, в походе сложно полноценно накормить столько народа, — сообщил Страшила со странной меланхолией, — кормят, чем придётся…
— Что значит — сложно?! Раз сложно, значит, завязывайте с войнами, пока не добьётесь нормального менеджмента в плане обеспечения подвоза и распределения продуктов! Знаешь, я до сих пор не уверена, как у наших десантников было с продуктами во время броска на Приштину. То есть натовские товарищи утверждают, что через пару дней у наших не осталось ни еды, ни воды, и они предложили «поделить аэродром». Мадлен Олбрайт писала что-то такое. Но я вот сильно сомневаюсь, что если бы мы правда предложили поделить аэродром в обмен на минералку, то такое предложение осталось бы без ответа. И потом, десантники, выходит, отправились на аэродром даже без сухпайка? Хотя там им, впрочем, помогали местные — скажем, на пути в Приштину передавали военным еду.
— Прямо передавали, по собственной воле? — фыркнул Страшила.
— Представь себе, — ехидно ответила я. — По собственной: они тогда ещё не знали, что наше руководство окажется не готово развить уже достигнутый успех. И братушки-сербы, кстати, против нас никогда не воевали. Что именно тебя удивляет? А вы у местных отнимаете еду силой, что ли?
Страшила посмотрел на меня, и мне показалось, что глаза у него словно бы запали.
— Смотри… — начал было он и вдруг беспомощно умолк.
— Ладно, я поняла, — мрачно сказала я. — Успокойся, боец, это ведь не ты придумал такие правила.
— Да Дина, понимаешь… им же всё равно, — произнёс Страшила каким-то странным голосом. — Им безразлично, в какой стране жить. Даже если республику завоюют, чего дух святой не допустит… они и разницы не заметят.
— Так а вы обеспечьте им такой жизненный уровень, чтобы они замечали и понимали, что потеряют, если их завоюют. На выходе получите патриота. Знаешь формулировку Аллена Даллеса: «беспокойство о безопасности своего государства»?
— Дина, да что ж ты говоришь такое? — крикнул Страшила с возмущением. — Так у вас, значит, считается? Что если страна не в силах обеспечить достойный уровень жизни, то можно продаться другой стране?
— Это не у нас считается, — мрачно отозвалась я. — И это даже не моё личное мнение. У меня, конечно, как и у большинства людей, тоже искажено восприятие, но я знаю, что обычно человек готов умереть не столько за страну, сколько за идею, что он своей смертью приблизит свою страну к процветанию — и благосостоянию всех граждан. Разве не так? А если отнимать у своего же населения продукты — к чему вы приближаете страну? К уменьшению благосостояния всех граждан?
«А некоторые даже умереть не готовы, — подумала я ехидно. — Сочинил же Успенский про своего Оранжика. Защищать, мол, готов, умереть — нет… Ну и правильно, жизнь одна: умники-то, которые начинают войны, сами не готовы идти под пули. Вот бы по заветам Хемингуэя расстреливать в первый день боевых действий всех, кто наживается на войне и способствует её разжиганию: чай, тогда войн поубавилось бы».
— Страну надо защищать, иначе у местного населения отнимут не только продукты, но и жизни, — возразил Страшила с глубоким убеждением.
— Так кормите ж красных рать, хлеб неси без вою — чтобы хлеб не потерять вместе с головою! Владимир Маяковский. Просто ведь тех, кто работает на земле и увеличивает ВВП, обычно не убивают, максимум — облагают данью. Но у вас-то народ налоги и так платит, несмотря на всесилие боженьки. Поэтому-то населению и нет разницы, кто у власти и в какой стране оно живёт: хуже уже не будет. Баба молвила: «Ни в жисть не отдам я бублики! Прочь, служивый, отвяжись! Чёрта ль мне в республике?»
Страшила побелел так, что я испугалась, что он потеряет сознание.
— Послушай, — сказала я поспешно, — это нормально. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Война должна быть преходяща, и воспитывать ребёнка только для неё — дикость и варварство. Когда люди говорят: «Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей», они же хотят, чтобы им стало, что терять, правда? Когда у человека нет ничего, кроме цепей и жизни, то он способен на очень многое и действительно опасен. Потому что жизнь без свободы и без радости теряет ценность, её и отдать не жаль ради того, чтобы у других таких же угнетённых всё это появилось. Поэтому, между прочим, у тебя, друг мой, в собственности практически ничего и нет — чтобы не жаль было расставаться с нажитым добром; но вот непосредственно мотивация отдать жизнь, по мне, подкачала.