— Да что ты к этой жизни прицепилась? — Страшила недобро усмехнулся. — Ты вечно жить собралась? Умирать всё равно когда-нибудь придётся. И мне, и другим.
— Но можно ведь попозже, — возразила я. — Чем позже, чем лучше. Разве не так? Эвтаназию как избавление от физических страданий не берём.
— А почему не берём? — холодно улыбнулся Страшила. — А если не от физических, а от духовных? Если какой-то несчастный не ведает бога, не хочет посвятить себя служению ему и республике, не верит в жизнь вечную после окончания этой — разве не лучше избавить его от тяжести существования без радости, без надежды, без смысла?
Я пару секунд пыталась понять, шутит он или нет.
— А ты веришь в жизнь вечную после окончания этой?..
— Я надеюсь, что её нет, — сухо ответил Страшила. — Однако я посвятил свою жизнь здесь служению республике и богу. И это придаёт ей смысл. Потому что одно дело — умирать, зная, что ты своей смертью оплачиваешь долг хотя бы перед своей Родиной и даёшь ей возможность жить и, как ты сказала, процветать. И совсем другое — подыхать, осознавая, что ты всю жизнь набивал себе брюхо и карман, а сейчас приходится оставлять это славное, беспечное, восхитительное существование!
— Неплохо у вас поставлено патриотическое воспитание молодёжи, — отозвалась я с искренним уважением. — Респект, это основа военной мощи страны. Но я слышу в твоём голосе ненависть, и это не очень хорошо. Нет ничего плохого в том, чтобы зарабатывать деньги… это ложная дихотомия. Радоваться надо, если государство такое, что человек может честным путём разбогатеть. Серьёзно, боец, это с какой стороны посмотреть. С одной — набивать брюхо и карман, с другой — быть, скажем, успешным бизнесменом. С одной — быть убеждённым бессребреником и меценатом, а с другой — лохом, которого все разводят на бабки. А может, это ты прав, а у нас просто не так хорошо обстоит дело с патриотическим воспитанием.
Я сумрачно вспомнила наши российские реалии. Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы? Не эти ли, грабительством богаты? Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве, великолепные соорудя палаты, где разливаются в пирах и мотовстве… Меня внутренне передёрнуло: поистине бессмертная комедия Грибоедова нисколько не потеряла своей актуальности…
— А скажи, вот детей у вас кормили этой самой тюрей; а есть ли разница между, скажем, их едой — твоей едой — едой бритоголовых — и меню верхушки вашего ордена?
— Нет разницы, — без колебаний ответил Страшила и улыбнулся моему недоверчивому звону. — То есть раньше наверняка была: тогда и руководство ордена вообще не питалось вместе с рядовыми воинами-монахами. А сейчас — нет. Да Щука, бывает, и лично приходит в столовые! Не каждый день, он всё-таки занят; но иногда спускается и ест со всеми.
— Круто, — сказала я с завистью. — Клёвый у вас магистр. Эти его сошествия в столовые должны иметь знатный пиар-эффект.
Изначально я намеревалась зачитать брехтовское: «Говорят, что армия — образец народной общности: чтоб узнать, так ли это, нужно заглянуть на воинскую кухню». И далее по тексту: «Все сердца должны быть воспламенены общим чувством, но в котлы заложен разный харч». Однако Катаракта меня приятно порадовал. Хотя, держу пари, из руководства ордена не все рады исповедовать приверженность заветам Суворова…
— Слушай, а чего у магистра такая маленькая охрана?
— Он сам так решил, — ответил Страшила. — У Луковки, помню, было пятнадцать воинов в охране, а потом тридцать. Но четверо — это только здесь, в монастыре: просто если вдруг взбунтуется весь орден, то не поможет никакая охрана. Впрочем, Щуке-то это вряд ли грозит. На него, когда несовершеннолетних стали нормально кормить, пробовали напасть наши сумасшедшие блюстители традиций… вдесятером, что ли: их чуть не растерзали там же. А за пределы монастыря Щука редко выбирается. Он, говорят, ослов не любит.