Если начистоту, у меня был экзистенциальный кризис: я разочаровалась в своём без преувеличений прекрасном почти оконченном образовании и намеревалась использовать его разве что для воспитания из своих будущих детей достойных граждан, умеющих самостоятельно разбираться с проблемами, верифицировать информацию и отвечать за свои поступки. Впрочем, я не сомневалась, что кризис мой — временная блажь, которая пройдёт к концу учебного года.
— Карьеру? — переспросил поражённый Цифра. — У вас женщины могут делать карьеру?
— У нас демократическое государство, — объяснила я. — Можно работать, а можно — нет; правда, если ты мать-одиночка, то рискуешь жить впроголодь. А чтобы была хорошая работа, желательно иметь хорошее образование. Учиться я люблю. Если б меня выдернули из моего мира на три года позже, у меня в кармане была бы степень магистра.
По скептическому выражению лица Страшилы было видно, что он не поверил ни одному моему слову.
— Интересные у вас… обычаи, — произнёс Цифра очень тихо и скорбно. — И что, у вас женщины… выходят на улицу?
— Выходят, конечно, — заверила его я. — И учатся, и работают там, где им нравится. Или не работают, если есть такая возможность. Я же говорю — у нас в мире демократия и всеобщее равенство.
Я не стала упоминать об Исламском государстве и разных странах, где не особенно приветствуют демократию и женскую эмансипацию. Да и о том, что у нас в стране тоже, если разобраться, не всё в порядке. И что-то царапнуло мне душу; ведь Цифра, в отличие от меня, открыто признавал несовершенство их республики. «Ну и что? — упорно возразила я себе. — Это его дело, я никого за язык не тянула. Мне что, в формате откровенности за откровенность признавать перед ними, что у нас в стране меркантилизм по Эрнандо де Сото в сочетании с плутократией и олигархией? То-то будет радости Страшиле».
— А магистрами у нас называют тех, кто получил определённую учёную степень, — добавила я. — Причём даже не самую высокую. Это вам не кандидат наук, и не доктор наук, и не профессор.
— Что, у вас кандидат выше магистра? — осведомился Страшила, язвительно усмехаясь.
— Выше.
— А вы там случайно все не на голове ходите? — спросил Страшила с довольно оскорбительным апломбом.
— Только в Австралии, — заверила я.
— И ты хочешь быть — магистром, — уточнил Цифра.
— Сначала бакалавром, — скромно поправила я. — А потом, да, магистратура и диссертация… А у вас-то образование для женщин закрыто, раз вы даже насчёт возможности выходить из дома справляетесь?
— Да у нас образование… — Цифра вяло махнул рукой, о чём-то думая. — А вот эта… журналистика — это что такое? Что ты делать-то можешь?
— У вас нет такого, что где-нибудь печатаются новости, аналитика, обозрения?
— Печатаются? — переспросил Цифра.
— У вас ещё не изобретено книгопечатание! — взвыла я с восторгом, чувствуя себя Гутенбергом или, скорее, Иваном Фёдоровым. — Всё предельно просто. Берёте металлические или деревянные кубики, вырезаете на них по одной объёмной букве алфавита навыворот, чтобы при оттиске получалась нормальная буква… — Монахи, подумав, кивнули, и я воодушевилась. — Потом из множества этих букв на кубиках составляете текст, весь написанный навыворот, фиксируете кубики вместе какой-нибудь рамочкой, смазываете кубики краской или чернилами, прикладываете с силой листик бумаги и вуаля!
Они оба как-то странно улыбнулись.
— А зачем это надо? — спросил Цифра. — Не проще ли самому написать от руки?
— В одном экземляре — проще, — согласилась я, — но здесь можно, единожды сложив кубики, получить быстро сразу много одинаковых страниц. Смазываешь краской и прикладываешь листик, потом ещё смазываешь, и ещё прикладываешь. И делаешь так хоть сто экземпляров, хоть тысячу. А сейчас у нас технологии ещё более продвинутые, я в них мало что смыслю. Однако можно ведь начать с кубиков-литер!
Страшила молча мотнул головой, наклонился и сорвал зелёную травинку.
— Я услышал тебя, но, боюсь, ты плохо представляешь себе, как у нас всё устроено, — сказал Цифра, и в его голосе я услышала сочувствие. — Знаешь, как проходит экзамен по Великой священной? Ты берёшь в библиотеке экземпляр, считающийся оригинальным, и переписываешь его от руки разборчивыми буквами, страницу за страницей, причём на листе должно умещаться столько же текста, сколько в оригинале. Заодно переписанную книгу, а она огромна, проверяет куратор. Ему-то текст уже знаком, но все ошибки, пропуски увидеть очень сложно. Поэтому это тоже делается не в самом конце, а параллельно с тем, как текст переписывают. Просто берёшь оригинал и скрупулёзно вычитываешь по нему. Все оригиналы, их десять тысяч, тщательно выверены… хотя и там бывают ошибки.